— Мой мальчик! Я мысленно тебя звала, и тонкость твоих чувств помогла тебе услышать мой зов. — И так как Михаил был все еще в трансе, она порывисто взяла его руки в свои и слегка встряхнула. — Помнишь, я говорила о своих предчувствиях? — Настойчивым взглядом Уилла будила в нем память. — Теперь они начинают сбываться. Пришло время действовать, и я кое-что придумала. Бедные бреховцы! Вот-вот произойдет нечто ужасное. Милый, мне нужна твоя помощь, по крайней мере совет.
Слышал ли ее Михаил? Потрясенный встречей, он совершенно забыл о цели своего прихода, вообще обо всем; короткий и страстный монолог не нашел отклика в его смятенном сознании, слова падали, как капли дождя в воду, не оставляя следа. Вместо ответа он лишь с тревожной озабоченностью повел вокруг глазами, и Уилла, догадываясь о причине беспокойства, поспешила заверить, что дома никого нет, они одни, совершенно одни; вот удобный момент все обсудить спокойно и без помех.
— Я решила спасти ваших людей, и, возможно, это будет лучшее, что я сделаю за всю свою жизнь! — воскликнула Уилла с жаром. Характерным нетерпеливым движением она откинула со лба волосы и, чуть хмурясь, задумалась на миг. — Я считаюсь специалистом по древней истории, цель моя проста: понять, только понять. А теперь чувствую, что не могу быть сторонним наблюдателем, не должна… Садись и слушай, сейчас все объясню! — С шутливым усилием Уилла усадила Пискунова на скрипучий диванчик и сама села рядом. — И не смотри на меня так, словно ты опять сомневаешься, есть ли я на самом деле. Есть, есть! — воскликнула она смеясь. — Ив подтверждение — вот!
С этими словами она нежно чмокнула его в губы, видимо полагая, что это лучший способ заставить человека сосредоточиться. Отнюдь! Буря поднялась в душе Пискунова. А она уже вскочила, как бы собираясь куда-то бежать, от нее шли волны вдохновенной энергии, в глазах с яркостью молний сверкали мысли, Уилла говорила, что понимание всего происходящего в этом времени заставило ее по-новому посмотреть на отношение к человеку вообще, сделалось предметом ее размышлений. А Пискунов, глядя в ее возбужденное лицо, ставшее еще более прекрасным, думал с печалью, сколь жалок его талант: никогда бы он не смог описать красоту, столь безупречную, никогда! Да и кто смог бы?
— Милый, я вижу в твоих глазах сомнение! — восклицала Уилла. — Пойми, я не могу и не хочу принести в жертву свои убеждения. Есть два подхода, — продолжала она увлеченно. — Ведь если принять за истину, что каждый человек — создание единого Бога, Творца, то он по-своему уникален, неповторим. В нем изначально заложена некая объективная ценность, которую он должен реализовать в течение своей жизни; это еще один маленький шажок вперед. И не только самого человека, а и всего человечества. Не следует ли из этого, что жизнь его, дарованная свыше, священна и неприкосновенна, а всякое покушение на нее — тягчайшее преступление! — Пискунов покивал головой, он любовался ею, восторгался, не слишком вникая в суть сказанного. — А возьмем конкретный исторический отрезок — ваше время, — продолжала она, еще больше воодушевляясь. — Отдельного человека считают величиной столь ничтожно малой, что жизнью его можно пренебречь, как жизнью улитки или какой-нибудь гусеницы. Он становится лишь средством, а не целью. Вот откуда звериная жестокость ваших правителей и ставшее нормой пренебрежение к отдельной личности. Вот два подхода. Так чему же отдать предпочтение? — Говоря так, Уилла присела рядом на коврик. — Ты, конечно, спросишь, так в чем же все-таки истина? — И внезапно оборвала себя: перехватила в этот момент взгляд Пискунова — будто незримой, но прочной цепью он был прикован к длинному вырезу у нее на халате, к тому месту, где нежный изгиб груди начинался. — Милый, ты меня совсем не слушаешь! — воскликнула Уилла с легким замешательством и немного обиженно. И вдруг рассмеялась, представив себе этот эпизод со стороны. Ситуация получалась довольно комичной.