— На меня сверху, когда я нырнул, кинули огромную глыбу, но я же верткий, как лягушка, выжил, прикинь!
Она возвращалась домой с ним и с этой девочкой, которая тихо играла у скалы.
— Только не говори маме, что я курил, — он наставлял свою шестилетнюю сестру и рассказывал Саше, как за день до этого, по дороге из Казачьей бухты в Севастополь, где он жил, видел, как паслись верблюды. Потому что приехал цирк. И он вышел посмотреть на верблюдов.
Когда он рассказывал, у нее впервые зародилась мысль о том, что это как раз тот ребенок, которого искал Давид. Несмотря на то, что она очень любила Кирилла, тот был создан не для героических ролей, и это было очевидно. Вопрос состоял лишь в том, как на это отреагирует Кристина. В конце концов, некоторое время можно было скрывать от нее решение. У Саши переменилось настроение, она не искала больше связи между прошлым Эйнхорна, своим настоящим и новыми встречами. Просто отлегло с души и стало приятно, что видения ни к чему не обязывают в реальной жизни, просто она ударилась о воду и увидела отрывок вчерашнего фильма, который не очень внимательно смотрела. Так обычно заканчивались те дни, когда она курила совсем немного гашиша. Сомнений не оставалось. Оставался только легкий голод.
Слепым предвечерним часом Саша выбрала затишье между ливнями и побрела к морю под мокрым, виновато выглядывающим лицом солнца. Тени караульных вышек уже перепоясали асфальт и по соломенной степи доползли к игрушечным укреплениям и сломанным боевым машинам, гулом ветра колыша лебеду окопных скосов. На ноги легли пуды грязи, и идти становилось тяжело, но тяжесть исчезла, как только девушка увидела море, взбесившийся перламутр, что вгрызался в скалы с бешенной штормовой пеной на губах и перекатывал туши прибрежных валунов. Люди покинули пляж, только четыре киношника рассматривали волнение стихии из припорошенного брызгами порша, шатался пьяный старик, да жались к скале ничейные мальчики.
Обрыв навис палевой тенью, а скалы, с которых в тихую погоду могли прыгать даже приезжие, как они переменились в обнажении спада волн! Чудовища огрызались пеной с волнами… То вдруг волна как в яму сорвется с этой скалы, а следующим накатом обрушится — и нет ее. Саше удалось выбраться из бухты, не вспоров живота. Сначала она направилась к своей скале, подплыла и уткнулась взглядом в полосу открытого моря. От скалы шла самая огромная стена пенной волны, и вмиг ее отбросило в холод. Солнце тускло пряталось за лоскуты туч, низко нависших над серым морем, серым, как цвет лица печеночного больного, а края лохмотьев и рваные клочья вокруг больших лоскутов были ангельски белыми и сияли.
В тупом и холодном сиянии она рассматривала свои ноги. Ноги болтались, как любой другой кусок дерева или мертвая чайка, что-то бессмысленное, как сонный гнус, размятый в свадебный кисель природы пьяной кухаркой. В мокрых ушах выло, на берегу заупокойно скулил и метался киношный доберман.
Тут ей вдруг действительно стало страшно среди обрывков водорослей, когда она на мгновение потеряла ритмический рисунок скальных отражений, и заскулил доберман, и подводные скалы ощерились, она направилась к одному плоскому камню, обросшему шерстью. На него резала огромная волна, обрушивалась, — скрывала и втягивала свой живот голодным факиром. Саша ловко поймала первую волну, и она вынесла ее прямо на камень, она только успела почувствовать себя и укрепиться, как сразу же бисером разрушилась, смешалась с валом, с городом воды над ней, почувствовала реально только сдираемый локоть и выступ скалы.
И она вынырнула, оказавшись в добрых нескольких метрах от камня. Да, ее разбило с этого камня, отшвырнуло одной стеной волны. И она в первый раз испугалась не камня, не разбиться, а просто этой туши воды: такая гора надвигалась на нее — собака на берегу просто взбесилась от визга. Саша испугалась быть раздавленной водой о воду, она нырнула под волну, чувствуя, как стада слоев с магистральной скоростью прокатываются над ней — вдох, яма, и опять вниз — под волну. Когда прошли эти волны, ее тихо выкатило на берег, перекатывая между камней, тускло так, как нечищеные зубы, к вымокшим сигаретным окуркам.
Не в ладах с Давидом, не в ладах сама с собой, Саша потухшим взглядом сопровождала перемещения людей на площадке, когда режиссер решился поговорить с ней. Голос его изменился, стал нутряным, как жир, он понимал, что на нее давит отсутствие Дениса, однако пытался быть с ней строгим. Она сидела на балконе, свесив ноги с широкого подлокотника кресла.
— Объясни мне, любезная, почему ты с ним об этом не говорила? Меня это больше всего возмущает в женщине: все легко, шутит, веселая, а назавтра узнаешь о попытке отравиться. Почему нельзя сразу сказать о том, что чувствуешь? Признаться, я даже не уловил, когда ты сообщила мне об этом, — он взял коробку спичек и потряс возле правого уха, затем взял сигарету, — и тени сожаления в твоих словах…