Он взошел в избу. В задней избе купали петухов в тазу, полном кровавой воды. Бабы щипали петухов, и какая-то колеблющаяся вонь стояла над горой грязных перьев, покрытых темной, коричневой кровью.
— Никита, здравствуй, милый! Вот, вшей набрались! По волосам теперь везде, по рукам.
— А что же это вы их не ошпарили прежде? — вмешался Николай, перебивая слабое приветствие Никиты.
— Где шпарить? Я пух позавидовала ощипать, а ошпарить — так пуха не будет.
Тетки запричитали и принялись обнимать Никиту.
К голландке была прислонена выставленная зимняя рама. Фотографии занавешены, кружевные подзоры с кроватей сняты и сложены горкой на сундук. Старуха что-то быстро произносила, кто-то постоянно входил, прерывал плачущую сестру и спрашивал то про кисель, то просил поискать в сундуке лекарство.
Сразу же его сопроводили с девочкой есть блины к тете Нюре. Двоюродную сестру он и не признал сразу. Встретила его чужая, до чрезвычайности простая в обхождении баба. Он узнал в ней ту девочку, с которой играл в детстве, только когда она усадила его за стол и поставила чашку кислого молока. За окном шевелились красноватые ветки малиновых кустов.
— Бабушка наша была крестницей дочери священника, и крестная подарила ей на именины фарфоровую куклу и серебряные серьги. А к бабушкиной маме приходил дурачок, которого та подкармливала, и однажды он играл с куклой и разбил ее, и бабушка очень долго плакала. По воскресеньям они ходили в церковь и давали всем нищим по три копейки, а однажды мама заболела, и бабушка пошла в церковь одна, а когда вернулась, нашла в кармане три копейки, и долго плакала и все вспоминала, кому она на дала эти три копейки, кого забыла.
Наташа рассказывала это, будто упрекая брата в каком-то непочтительном беспамятстве. Никита не нашел, что ответить.
Тетя Нюра пекла блины.
Черная сморщенная старуха пришла с другого конца села и сразу заговорила по делу.
— Наташка, у бабушки коза была что ли?
Сестра возилась в сенях с кислым молоком и что-то пробурчала в ответ.
— Наташка, ты мне про козу-то что ответила?
— Зимой еще продали.
— Нуте, а я было хотела козу выторговать. Кому, думаю, она теперь?
Старуха бросила блин кошке.
— Я на манной кашице блины пеку, на пшеничке такие пышные не получатся, на пшеничке-то, — прошамкала она и снова вытерла руки о фартук. После этого они заговорили о другом, и к разговору о козе больше не возвращались.
Никита еще немного посидел, поблагодарил женщин и вышел.
Возвратившись от старухи, Никита встретил девочек. Они направлялись в чулан искать жестяную баночку, чтобы засыпать горячие угли в кадило, как приедет поп. Баночку нашли, но она оказалась с дегтем, и за нее невозможно было даже ухватиться. Поп приехал из Долгорукова с небольшим кейсом. Окладистый, рыжеватый, он торопясь читал молитвы, командовал певчими старухами с нестройными голосами и скоро уехал.
В тесной передней избе пахло ладаном. Сестры раскладывали платки и громко вздыхали.
За двором чернело поле. Только к полудню на поле вышел одинокий желтый трактор и поднял сухую пыль. С десяток черных овец неприкаянно бродили по задворкам, обходя стороной тесаные бревна и топча стружку в траве у сарая. Там же лежал огромный крест. Люди сидели на бревнах и курили.
— Мужикам-то и обед никто не отвез, — обратился к нему какой-то незнакомый крестьянин, будто ища сочувствия, — голодные теперича.
Никита не отвечал.
Дети кидали у крыльца полосатый мячик. Он не узнавал почти никого из них. Племянник в растянутой лимоновской майке все время улыбался, разглядывая своего родственника, и ковырял землю носком ботинка. Маленькие девочки с громким смехом разбрызгивали воду. Стонал двоюродный брат, который отравился вчера грибами, скорбно и нерадостно слушал он жалобы печальных старцев с блеклыми глазами.
— Гляди, в Долгоруково, похоже, пожар!
— Сухую траву жгут, — откликнулся другой.
Ко двору неслышно подъехала машина. Это приехал отец. Никита не успел даже как следует поздороваться с ним, все бросились к нему и снова запричитали.
Начались похороны.
Когда процессия подошла к концу деревни, из сарая последнего дома вышел черный бычок и заревел.
Певчие старухи держались важно. Когда они проходили посреди заброшенной деревни, из одного дома вывели под руки девяностолетнюю старуху.
— Нет запасной душеньки-то! — завыла старуха.
Певчие запели.
На кладбище оказалось, что и обед мужикам отвезли, и водку, только водка была налита в канистру и на вкус отдавала скипидаром. Девочка в белом платье скакала возле могильщиков.
Певчие старухи чинно творили обряд, сопровождая его тягучим пением молитв.
Одна из них, одетая во все белое, кинула через могилу курицу. Курица трепыхала крыльями, и тишина установилась такая, как будто кроме этого звука в весеннем воздухе все застыло, и осталось слышно только это трепыханье. Деревья еще не опушились, но сквозь сухую траву у их корней уже пробивались листья земляники. Оградки были затейливо выкрашены: прямые прутки в синий цвет, завитки — в светло-зеленый. Никита дотронулся до сломанной дверцы. Медная звездочка мерцала на земле, отражая солнце. Тихо переговаривались могильщики.
— А кто этот Кирьянов? Чьих будет? Что-то я его не помню, — говорил один.
— Младенцем умер, — так же тихо отвечал другой, и они молчали дальше.
Грачи охраняли бесконечные поля и кладбище комбайнов среди оврагов. Дети бродили среди сухих репейников и чертополохов, разглядывая вросшие в землю оранжевые скелеты допотопных монстров.
Девочки возвращались от Дерятиных. На длинном полотенце они несли тяжелый котел, и пестрые их платья хлопали на студеном ветру.
Отец попросил Никиту остаться хотя бы до завтра, а то ему самому приходилось срочно возвращаться, и было бы неудобно перед родственниками. Они обменялись несколькими словами и расстались.
Горела лампадка. Горела и на поминках, и уже к ночи, когда все разошлись по чужим домам спать.
Сначала поминали возчики и могильщики, после них — родственники. Затем поминали созванные по деревне старухи.
— Пойду, ягнят выпущу, — наконец проскрипела самая старая из них. На этом поминки разрешалось завершать.
Немного погодя бабы стали уносить перины, подушки, кур в кошелках, покрытых ватином из сундука. Тетя Нюра что-то громко кричала девочкам, но ветер относил ее слова, и она не получала ответа.
Никите было определено ночевать у Дерятиных. Войдя в сени, он увидел огромный таз, в котором купали детей. С тяжелым чувством он лег, но заснуть не мог долго. Старуха укладывала детей спать, завораживая своими нехитрыми рассказами.
— Бабушка, а что Старое сгорело?
— Старое с крайнего дома мальчишка поджег, а ветром уж разнесло. И как уж получилось, что по обе стороны сгорело. Я смотрю: «Это, никак, Долгоруково горит». Сашка верхом в школу съездила: «Это Старое». И ведь скрозь сгорело, а один плохенький домишко остался…
Все дети уже спали, только Илюша никак спать не желал, он слез с кровати и стал возиться с чахлым поросенком.
— Поиграй, поиграй, вот так, все равно сдохнет скоро! Я тебе скажу, какие тогда у нас колокола были. Это я еще в девках была, пропала у нас корова, мы поутру ее искать с мамкой. А в лесу темно, и зашли мы уж далеко. Уж к Долгорукову подходим. И время к заутрене звонить. «Маманька, это чей же теперь колокол так плохо звонит?» — «Это Долгоруковский. Какой у них колокол?!» И тут наш как зазвонил! Уж вон куда мы ушли, а его как слыхать-то! Это наш, зареченский. Таких нигде не было, как у нас, ни в Долгоруковом, ни в Большом, даже в Святогорске такого не было. И мы ходили все мимо кладбища. А там один крест был. Высокий, дубовый. Все мимо него ходили, останавливались, молитвы читали. И не только что там старухи, но и дети малые. А он, как сейчас говорят, статуя. Руки расхлестаны, гвоздями прибиты ко кресту-то, голову склонил, ноги телешом, и тоже гвоздями. Только на нем и одето, что как полотенце какое повязано, ну, так оно и надо. И куда он потом девался, уже и не знаю. Как вот война началась, так и не знаю, куда его дели. А можа, и в речку кинули.