Хаман принимал ванну в деревянной бадье. За ним ухаживала жена, Тарита, женщина его возраста с грустными синими глазами, выделяющимися на бледно-золотистой коже. Вытянув ноги и запрокинув голову, пока она промывала ему волосы, Шерах прорычал, заметив скользнувшую в шатер Марианну:
– Убирайся.
Девушка, поставив кувшин у входа и отвернувшись, шёпотом, насколько позволяло больное горло добавила:
– Кай нашел энтропоса. Недалеко, – и ушла.
– Что она сказала? – спросил Шерах, не расслышав.
– Что-то про Кая, милый. И энтропоса. Наш мальчик слишком много гуляет сам по себе.
– Твоя вина, – опустившись в воду, зло заметил хаман.
– Вина моя поделена на двое. Вы нашли что-то?
– По мелочи. Ничего существенного.
– Еще одно лето мы переживем, Шерах, но как быть дальше… с каждым годом зимовать тяжелее.
Мужчина поднялся из бадьи и сел на подготовленную постель из обворованной деревни. Тарита подала шелковый халат с пляшущими красно-синими аистами. Накинув его на плечи, Шерах скрестил пальцы рук, облокотившись о колени. Жена опустила голову на его ссутулившееся плечо.
– Мы катимся в пропасть. Ты должен найти решение.
– То, о чем ты говоришь, не поможет, – мужчина провел рукой по подбородку, – другие общины мечутся также, как и мы, не находя места. Кто-то в конец одичал: иного уже не мыслит. Мы единственный оплот прежнего народа. Drakness furtmar![5] Нас уничтожили за день! Поверить не могу, – он схватился за волосы.
– Нам нужно начать сначала.
– Сначала?! – рявкнул хаман, – Какое к черту начало? Ты видишь, где мы?! – резко обернувшись к жене, он сжал ее плечи, – все что мы можем – пытаться выжить! Мы истощены. Питаемся объедками. Где наша наука? Где наши города? Где наш дом?! Если так пойдет и дальше – нас всех перебьют. Решение есть, но ты отказываешься видеть, – злые искры вскипели в глазах мужчины.
– Мы не убийцы, Шерах, – Тарита опустила веки, на кончиках позолоченных ресниц замерцала влага.
– Иному не быть, – он упал на кровать, раскинув руки в стороны, – Что с джарйянами?
– Помогают. Все идет не так плохо, как ты думаешь. Война многих коснулась, много кто остался без крова, много кто держит в сердцах ненависть. Пока это только слова, но однажды…
– Помолчи. Не про то я спрашиваю.
– Старики молчат и будут молчать. Жестоко, им и так недолго осталось. Йорка и Кимур помогают с охраной лагеря, Лира с готовкой, Отрид и Ребек с детьми и стиркой. Харем с Зураккой. О чем ты думаешь?
– О том, как сильно люблю тебя, – Шерах, потянувшись к жене, поцеловал ее в губы, теплое дыхание обдало тронутую временем женскую шею. Пальцы скользнули по выступающим ключицам широких плеч. Хаман стянул шелковую накидку, обнажив дряблую грудь, выкормившую двоих детей. Рукой приобнял за талию, притянув к себе, повалил на супружеское ложе, провел по животу, спускаясь ниже. Тарита застонала, выгнув спину, обняла мужа, чувствуя плотью и анимой его всецело – единые, они двигались в такт, растворяясь друг в друге и в мире. Она целовала щеки и лоб, проводя кончиками пальцев по лицу, перекатывающимся мышцам рук, натруженному телу, будто чувствуя его боль и усталость как свою, а он, целуя ее нежно, наслаждался кислым запахом пота и увядающей молодостью, проникая в самую глубь не ее, а своей анимы, себя. Такт любви продолжался и вечность, и мгновение – безвременье настигло их, отодвинув на второй план настоящее, будущее и прошлое. Через прикосновения они оба как один чувствовали друг друга: сердцебиение, ритм дыхания, жажду, мечты, не слетевшие с уст слова, затаенные страхи. Их энтальпия слилась, повергнув животные инстинкты и возвысившись над ними. Порозовевший хаман вновь превратился в неказистого мальчишку с россыпью веснушек под непричесанной челкой вьющихся колец, намарен – в тощую девчонку с мальчишеской фигурой и большими выпуклыми глазами на длинном лице. Шерах, ласково утерев пот с ее лба, заправил взмокшие волосы за уши, лег на грудь, растворяясь в стуке сердца. Тарита провела ладонью по его голове, зачесав свисавший на лицо чуб. Они понимала друг друга без слов. Хаман водил пальцем по ее животу, вниз, вверх, петляя, медленно, едва касаясь покрывающейся мурашками кожи, то дразня, то отступая. У Тариты иногда вырывался смешок, когда он особо щекотливо проводил по тайным местам. Уединенные, единые и объединенные, они наслаждались бременем, отведенным на их долю, неся его вместе.