– Гляди, Кай! – рычал Шерах, тряся башку с отвисшей челюстью и выпавшим языком перед лицом мальчика, – это ты искал?
Ребенок беспомощно смотрел то на отца, то на пораженного бескуда. Откинув голову, хаман сказал:
– Ты нарушил обещание, едва дав его. Ты хотел впечатлить меня? Или потешить тщеславие? Глупец, не способный выбрать противника по силам. Жаждешь признания! Забыл, чему учит хамарат. Твоя глупость губительна. Не только для тебя одного. Dreszagen: undwahgan restrak undwahgan ktulrehov loy shraypin jayala’s. Undtrahtat Shokharit fouer fir’undlazeh Shokharit. Fir’graztulk. Qeregen loy ezolten torhen du, grazeq washrat, grazeq undyolorteh fir’. Kalhag'yollgan fir’ tu rehkalyag bredetfir’ zavulah.[6]
Пристыженный ребенок жалко смотрел на отца, мысленно моля о снисхождении. Разочарованный, Кай понуро поплелся след в след за рассерженным Шерахом в хамарат.
Тиха ночь, бесконечно звездное небо. Марианна вышла из шатра, кутаясь в шерстяной плащ. Колыхалась полевая трава, в которой стрекотали сверчки; люминесцентные мошки желтыми огоньками парили в воздухе. Медленно гас керосиновый огонь в покачивающемся фонаре, раскрывая таинство ночи. Ища погибель, бились о стекло ночные бабочки. Перед Марианной раскинулось поле тлеющих цветов. Над головой висели два спутника – Луна, багрова-красная, огромная, затмевающая собой четверть неба и испещренная пурпурными океанами и морями, пустынями, горами и реками; и Зисиф – чуть поодаль, отливающий синевой карлик, на котором виднелись кратеры от метеоритов. Вдыхая ночную свежесть, Марианна с замиранием сердца смотрела ввысь, наслаждаясь наконец обретенной, как она полагала, свободой. Вместо затхлого чердака, пьяных морд и высокомерных мужичков, ее окружали простор и люди, страстно любившие его. Девушка ступила в траву по колено – взлетело облако сияющей фиолетовой пыльцы. Шаг за шагом ее окутывал туман, сквозь который пробивался подсвеченный женский силуэт. Она добежала до середины поля, разделяющего лагерь от леса. Шераиты разбрелись по шатрам, готовясь к тяжбам нового дня, пока Марианна бродила в одиночестве. Желая обрести себя в ком-то, она чувствовала, что стала неотделимой частью хамарата. За спиной свистнули – звонко, протяжно, повышая ноту. Девушка обернулась. К ней приближался шераит с длинным темным чубом, держа наперевес ружье. Пробираясь сквозь траву, он нехотя поднял еще больше пыльцы. Сквозь стиснутые зубы спросил, жуя колосок:
– Што тут делаешь?
Марианна улыбнулась в ответ, скрываясь в выступающем сквозь осевшую пыльцу мраке. Она догадалась по голосу, что постовой находится на тонкой грани между возмужавшим шераитом и вчерашним мальчишкой.
– Ты – Харем?
Девушку сокрыла ночь.
– Это правда, что балачут про тебя?
– Что балачут? – просипела она, легким движением дав себя обнаружить – вокруг вновь засветилось облако.
– Да всяко, – юноша, покрутив во рту колосок, подтянул ружье, – хтот галдит, што ты ведьма Ратеборская и што несчастье нам принесешь. Хтот, что сиротка пропащая. А яко сама скажиш? – постовой даже не старался правильно выговаривать слова на общепринятом, выражая глубокое презрение к чужому языку.
– Сирота, – склонив голову, ответила Марианна. Парень подошел поближе.
– Бродяжничала видать все эти годхи?
– Да.
– Не похожа на оранделских баб.
– Что тебе?
– Не дерзи, rahragma[7]. Твой язык злит, не заставляй повторять. Што задумала, курва?
– Я часть хамарата, – твердо просипела девушка, нахмурившись, – не говори так.
– Тебе токмо кажется, Ратеборская шлюха. Мы чужих не принимаем. Хватит сыпать пыль в глаза, говори откудова явилась.
– Всех джарйянов доправшиваешь?
– Те молчат как рыбы, што с них толку? У тебя одной голос прорезался, – постовой приблизившись, наклонился к Марианне, чтобы заглянуть ей в глаза, – запомни, што хамарат не воля твоя, а клетка, што живой от нас не уйдешь, и куда бы мы не последовали, ты за нами, как скот. Не обольщайся из-за милости немарен. Пол хамарата тебя презирает и будет презирать. Возвращайся в шатер, rahragma, жди зова и не казывай рожи.
Ненавистью она хотела ответить на ненависть, грубостью – на грубость. Кипела обида, заставляющая рассудок помутнеть. Сдержав себя, Марианна одернула платье и прошла мимо надменного постового, оставив за собой мерцающую дорожку. Вернувшись к шатрам без мыслей о сне, девушка умылась в бочке с прохладной водой, досадуя на наивность, которая заставила ее витать среди нарисованных воображением картинок добрых свободолюбцев, героев, помогающих несчастным. Сожжённые деревни – шераитских рук дело. Убитые крестьяне – на их совести. Хамарат пропитан злобой ко всему, что отличалось от шераитов. «Они улыбались мне. Кай играл со мной. Зуррука вылечила меня. И девушки, сегодня же мы сидели вместе», – гадала Марианна. «Опять обман? Дарина так долго водила меня за нос, стоило удрать от нее, теперь то же самое. Сама виновата. Никому нельзя верить.» Она ударила рукой по глади воды.