– Лучше б ты навек замолчала!
Слова задели. Не их она ожидала, привязавшись к Каю, который связывал ее с несбывшимся детством. Мальчик, побежав к шатру родителей, споткнулся, растянувшись на земле, задергался в припадке. Из приоткрытого рта хлынула кровавая пена, глаза закатились, оставив под веками усеянные кровеносными сосудами воспаленные белки. Пока Марианна стояла в оцепенении, рядом заорала женщина, выронив из рук глиняный горшок и, не переставая звать на помощь, кинулась к ребенку, переворачивая его на бок и придерживая, чтобы он не убился в судорогах. Собралась толпа, люди бегали в поисках врачей. Мелькнула лохматая голова Рехнема, полы его халата развивались от бега. Присев к мальчику, он пощупал пульс и воткнул приготовленный шприц в плечо. Кая трясло, пока лекарство не подействовало: он потерял сознание. Подняв ребенка, врач отнес его в шатер с больными. Марианна переглянулась с побледневшей Таритой в салатовом платье, выбежавший на первый крик. На секунду в ее взгляде промелькнул бездонный страх, который быстро сменился холодным спокойствием. Некоторую нервозность выдавало легкое подергивание мизинца скрещенных ладоней. Немарин направилась в шатер к больному сыну. Суета постепенно гасла: люди расходились по своим делам, перешептываясь:
– Frakshes! Jorito, jorito nemarin’s! Derig noun grekshalfest rotu erkalz [8].
– Tot doo kiesgan…[9]
Марианне было сложно воспринимать шераитскую речь на слух. Она понимала фрагменты фраз, от части передающие смысл сказанного. Бедная, бедная немарин! Что-то про еще одного сына. Марианна никогда не видела старшего ребенка Шераха, да и сам Кай о нем ни разу не обмолвился. Она не стремилась раскрыть тайну хамарата, но чуяла, что в обрывках недосказанных мыслей, таится глубокая история, всеми скрываемая и для всех открытая, кроме джарйянов. Это было тем, что разделяло шераитов от нее в том числе, как и Шераха с Таритой от их соплеменников.
Марианна отодвинула ткань в шатер, где лежал Кай. Над ним склонились почти все врачи лагеря. Ребенка подключили к итомеру. Увидев Марианну, ее нетерпеливо подозвали – уровень энтропии возрос и Каю стало легче, от перекаченной в него преобразованной энергии жизни. Дыхание выровнялось.
– В который раз…
– Хватит, – жестом прервала Тарита. В ее строгом голосе слышались гневливые, завышенные нотки, – он поправится?
– Благодаря Харем, думаю, да, – кривя рот заявил один из врачей – с широкой челюстью, спрятанной под маской и маленькими прозорливыми глазками, хищно глядящими из темноты его впалых глазниц. Рехнема передернуло. Он вскользь бросил недовольный взгляд на Марианну и перевел его на немарин.
– Плохо. Удача, что Харем попала к нам, но она не сможет поддерживать его всю жизнь, как и мир вокруг.
– Делайте, что должно, – осадила его Тарита.
– Делаем, Тарита, – мягко, как кошка, подошла Зурукка с приготовленной лекарственной смесью, – что в наших силах. Но они ограничены ресурсами, которыми мы, к сожалению, не располагаем.
Немарин бросила на травницу полный раздражения высокомерный взгляд. Словно уклоняясь от жгущего взора матери, слегка склонив голову на бок и едва приподняв заостренный подбородок, Зурукка продолжила, тягуче расставляя слова по местам:
– Когда-то это не было приговором…
– Ты еще помнишь те дни? – заметил врач в маске, Иврек. Он скрестил могучие руки на груди, упершись о стол.
– Они правы. Без лаборатории мы не сможем ему помочь, – развел руками Рехнем.
– Ищите выход, – стараясь держать себя в руках, Тарита все больше превращалась в напуганную мать.
– Нет его! Если только ты не отправишь половину из нас на смерть, – поставил точку Рехнем.
Повисла тишина. Собравшиеся замерли – казалось, даже ткани шатра повисли во времени и пространстве. Врачи стояли не шелохнувшись, внимая Тарите, которая, не выдержав, опустила ресницы и отвернула лицо, вздохнув наполненной тяжестью грудью.
– Как скажет Шерах, – опустив руки, она ушла.
Иврек покачал головой.