— Я приехал сюда, потому что тут были люди, которые нуждались в том, что я мог им дать. Те самые люди, которые ждут внизу, пока я открою им дверь.
— Тогда идите. — Кэрол тряхнула волосами. Она собиралась заплести косу, чтобы придать себе более покорный вид, но теперь решила распустить их по плечам. Разгадка шарады, которую представлял собой их брак, не стоила таких жертв. Похоже, и сам Энтони придерживался того же мнения.
Хэкворт не вздыхал, не пожимал плечами, но Кэрол показалось, что в глазах его светится просьба о прощении.
— Спасибо, что вы согласились сегодня пойти со мной, — сказал он.
— Я думаю, это самое малое, чем я могу отблагодарить вас за помощь.
Приготовления были закончены. Гидеон сыграл бравурную прелюдию, спел хор, прочитали молитву и наконец святой отец сделал важное сообщение. Тут же примерно двадцать пять человек обернулись к новобрачной и одарили ее таким же количеством добрых улыбок.
Когда небольшой переполох закончился, Кэрол села в заднем ряду и посмотрела на человека, стоявшего у алтаря.
Интересно, была ли на свете женщина, которой надоело бы смотреть на Энтони? В нем была загадка, составлявшая львиную долю его обаяния. Женщина могла представить его кем и чем угодно. Наверно, даже его покойная жена терялась в догадках, ибо знала о нем ничуть не больше, чем кто-нибудь другой.
Но за аурой тайны скрывался поразительно притягательный мужчина. Кэрол могла сказать это совершенно беспристрастно. На ее мужа — возможно, первого и последнего — было легко смотреть, но трудно отвести взгляд. В нем не было ничего простого или гладкого. Он был остер и точен. Он был нестерпимо ярким, немигающим пламенем, а его прихожане — бабочками, летевшими на свет его величия и силы. Он говорил, и паства немедленно умолкала. Глаза всех присутствующих смотрели только на него.
Но его обаяние объяснялось не внешней привлекательностью. Может быть, некоторые поначалу и обращали внимание на его мужественно-красивое лицо, широкие плечи и длинные мускулистые ноги, но это впечатление быстро проходило. В Энтони было нечто стихийное, пробивавшееся наружу, несмотря на вежливость и хорошие манеры, и бравшее за душу каждого.
Она не знала, как это назвать. Магнетизм? Харизма? Были слова, смысл которых она понимала — или думала, что понимает. Но сейчас она знала, что эти слова никуда не годятся. Они не говорили главного: этот человек горел в пламени, которое сам же и разжигал, и выходил из него преобразившимся, становясь лучше, чище, благороднее, чем прежде.
Она ведь ничего о нем не знала. Все, что ей было известно, она поняла по намекам. Намеки эти были редкими, но, ох, какими многозначительными. Полный заботы голос, который она заставляла себя слушать в больничной суматохе. Вспышка теплоты в глазах, неизменно сменявшаяся ледяным, нарочито равнодушным взором. Предложение жениться на едва знакомой женщине только для того, чтобы защитить ее.
Он начал говорить, и с языка его стали слетать фразы дотоле неслыханные, словно каждая из них вырывалась из самой глубины его сердца. Голос у проповедника был звучный, а со словами он обращался так любовно, что они начинали звучать совсем по-новому, по-иному. Кэрол никогда не любила ходить в церковь, но теперь она знала, что могла бы слушать Энтони как зачарованная и жить от воскресенья до воскресенья. Он любил устную речь, ее нюансы и интонации и заставлял своих слушателей тоже любить ее. И наступал момент, когда они забывали о любви и уважении к своему пастырю и сосредоточивались только на его речах, на том высшем смысле, который звучал в них, а затем устремлялись в небеса — туда, куда и вел их пастырь.
— Большинству из вас я не скажу о смелости ничего нового. Многим приходится быть храбрыми, чтобы преодолеть бесчисленные препятствия на пути к храму. Многие сталкиваются с жизненными трудностями, и я могу себе представить, какая смелость требуется от вас, чтобы вставать и каждое утро смотреть в лицо этому враждебному миру. Но сегодня утром я хочу рассказать вам о других людях — людях величайшей смелости, слышавших голос Господа и видевших лик Божий. О мужчинах и женщинах, которые благодаря своей вере и своей чистоте изменили наш мир.
Входная дверь открылась, но Кэрол не обратила внимания на эту помеху. Ей не хотелось, чтобы Энтони прерывался: звук его голоса заставил ее унестись куда-то далеко-далеко, где смелые люди вступают в бой за то, во что верят, и рискуют жизнью, чтобы сделать мир лучше.
Проповедник неожиданно умолк, и смиренная прихожанка обернулась, пытаясь понять, что заставило его сделать это. В дверях остановился Джеймс, за его спиной стоял Габриель, а впереди гордо восседала в инвалидной коляске Мириам Менсон, мать Джеймса.