Еду за город знакомиться заново. Скажете, не бывает земляники в сентябре? Ерунда, бывает. В ней аромат влюбленности. Время примеряет грим лицу, на моем нарисовано счастье. Любовь, что январский мороз, отпустила на время. Еду на звенящей электричке и пою среднюю часть из имени возлюбленной.
– Та-та, та-та, та-та, та-та!
Земляники хочу. Третьей из сентября. Ее горечь пахнет освобождением. Еду знакомиться, рискую. Земляника, как заря, восходит в любое время года, даже для такой заурядности, как я.
Дождь на коленях
Кто не боится расстояний, пишет письма. Кто не страшится времени, сочиняет рассказы. Для писем необходим адресат, для рассказов – стол. Они мало чем отличаются, разве что количеством ног. Стол устойчивее во времени.
Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Пишу с колена на колено. На одном – пишу, в другое – посылаю.
У одной песчинки нет времени. Для времени необходима горсть или глоток. Времена породили люди – без людей у времени нет смысла. В горсти не состою и в глоток не влился. Мне бы зацепиться за что-то, хоть за царапинку на руке.
Она не явилась в назначенный час. Звонил на работу – сказали: болеет. Такого не могло быть, она бы обязательно предупредила.
Начинался мелкий дождь. Он дежурил у окна, я не отходил от телефона. В ходе долгих переговоров почти с половиной города нашел номер телефона сестры. Она оказалась там. Ее долго не подпускали, но моя настойчивость не знала препятствий. Услышал голос, прежде звонкий, как песчинки веснушек – и все внутри оборвалось. Я понимал: все страшное, что могло произойти, случилось. Не терпелось увидеть ее. Обмануться, что все не так, она просто приболела.
– Как ты можешь, я так тебя жду!
– Ну хорошо. Если так хочешь, приеду.
– Возьми такси! Будет скорее!
– Может, все-таки можно позднее, не сегодня?
– С ума сошла! Приезжай немедленно!
– Шла, шла и сошла.
– Что ты сказала?
– Успокойся, приеду. Ты невозможен.
Дождь разошелся не на шутку, из-за зонтов трудно было разобрать лица. К подъезду вели две тропинки. Я не двигался. Глаза бегали от одной к другой и не могли поймать родного очертания плеч.
Когда-то накануне такого дождя мы жадно целовались на кухне. В соседней комнате ее ожидали жених и подруги.
– Все, все. Успокойся, дурачок. Все знаю. Ты жди. Завтра утром приеду к тебе надолго.
Утро начиналось с дождя, но в его каплях не было тревоги. Он приятно вторил: «Она придет, она придет, она придет». Взошла у дверей, разбросала по комнате одежду, веснушки и, нагая, шагнула в белое море простыней, подушек… Мы долго-долго тонули вместе до самого белого-белого дна.
Когда любишь, все мешает. Даже слова. Мы узнавали друг друга без слов – у нас было так много пальцев.
Вроде бы тот же дождь, а каждая капля, как обручем, стянута тревогой.
Наконец узнал ее юбку, ноги под зонтом… выбежал встречать на крыльцо… хотел свернуть зонтик, отряхнуть от дождя плащ…
– Не смей, не хочу. Все сама сделаю.
– Что с тобой?
– Ничего. Не трогай меня.
Мы вошли в комнату. Она пристроилась на краешке стула и молча уставилась на кончики мокрых туфель.
Я знал, что произошло. Ее пальцы, безропотно опущенные на колени, рассказали все, до мельчайших подробностей. Кто-то помимо моей воли устроил унизительный допрос.
Она заплакала так тихо и горько, что хотелось бежать прочь. Хоть куда – бежать. И кричать всем, и спрашивать у всех: «Нет? Нет? Нет?!» Попытался погладить руки, плечи приласкать, приобнять…
– Не прикасайся ко мне.
– Что случилось, скажи?
– Случилось то, что случилось.
– Когда это было? Когда?
– Вчера вечером.
– Ты дрожишь. Сними плащ.
– Нет.
– В чем дело, наконец?
– Я ненавижу.
– Кого? Меня ненавидишь?
– Всех! Все мужские руки.
– Я не смогу дотронуться до тебя?
– А ты обо мне подумал?
– Прости. Прости ты меня.
– Ты тут ни при чем. Мне как-то нужно еще жить. Вот сестра взяла к себе, с ней легче.
Пошли зачем-то в магазин, накупили кучу фруктов без разбора. Остановил такси, убеждал в пользе витаминов.
– Не звони больше сестре. Ей надоели мужские голоса.
Разорвал листок с номером телефона. Таксист настойчиво
торопил нас расстаться.
– Так легче?
– Мне нет. А сестре да, легче.
Вернулся домой, слушал Эдит Пиаф. Мне казалось, она понимает. С сердцем что-то такое творилось, оно бегало по всему телу. Не хотелось, чтобы наступало завтра. Тянуло туда, обратно, в прошлое.
Следующий день был воскресеньем. Слушать Пиаф не имело смысла. Она кричала из каждой клеточки тела.