Неделю назад Щербаков договорился с Аней Рутковской, что возьмет отпуск и они вместе полетят в Москву, В порту была горячая пора, ему не сразу дали расчет. Пришлось сходить в комитет профсоюза. Сегодня, получив наконец все, что требовалось, он на седьмом небе от радости побежал к Ане. Ее дома не оказалось. Битый час он просидел в скверике перед домом, рисуя в воображении радужные картины совместного путешествия. Она приехала на такси в третьем часу. Ее сопровождал Горцев. Он вышел из машины и несколько минут что-то горячо доказывал Ане. Она кивала головой. Горцев снова сел в такси. Машина скрылась за поворотом улицы. Щербаков недолюбливал Горцева и даже ревновал его к Ане. Но она быстро обезоруживала Олега: что-что, а это она умела делать.
Щербаков догнал Аню у подъезда.
- Вот отпускные, завтра едем, - с радостным возбуждением сказал он.
- Куда едем, Олег? - она подняла на него удивленные глаза.
- Мы же договорились, Аня. Я взял отпуск.
- Не могу, Олег. Никак не могу. Прокатись один.
Щербаков растерялся. Но он сознавал: он больше не потерпит того, чтобы она и впредь вращалась в обществе торцевых. Он должен спасти любимую, даже вопреки ее воле. И Щербаков продолжал настойчиво допытываться, почему она изменила свое решение.
- Ну, не могу, милый. Не могу.
У него, очевидно, было очень обиженное лицо. Она засмеялась и, взяв Олега за руки, сказала:
- Пошли ко мне. Новые пластинки получила.
Как всегда, он не устоял и готов был последовать за ней. В это время около них затормозила открытая "Волга". Аню позвал неизвестный Олегу моряк торгового флота. Щербаков пошел прочь.
- Олежка, ты куда? Вернись!..
А Олежка через полчаса сидел в ресторане. Здесь он вспомнил, что у Лобачевой на сегодня назначен вечер.
Странно, ему опять захотелось увидеть Рутковскую.
Он пошел к Лобачевой. Аня несколько раз подходила к нему. Он делал вид, что не замечает ее, но избежать разговора не удалось.
- Олег, - сказала она. - Не надо...
Он пожал плечами.
- Между нами, по-моему, все кончено. Ты сделала выбор. Что ты хочешь от меня?
Она некоторое время разглядывала его.
- Что же особенного произошло?
Он опешил.
- Как что? Нельзя так жить: и я и этот... Горцев.
Она прошептала:
- Ты ничего не понимаешь...
Как бы он хотел ничего не понимать!
Она продолжала:
- Было между нами и много хорошего, Олежка.
- Я не могу так жить, Аня. - Ему стало жаль ее. - Понимаешь, не могу! Уедем отсюда.
Она чуть усмехнулась:
- Жиэнь везде одинакова, Олежка.
- Как хочешь, - с горечью сказал он...
Олег припомнил, как знакомил Рутковскую с Суровягиным, как потом решительно ушел с вечеринки. Он сам не заметил, как очутился в порту. Яркий свет прожекторов. Портальные краны медлительно машут стрелами. За забором, на складах, кто-то стучит по железному листу.
"Зачем я сюда пришел? - подумал Щербаков. - У меня же отпуск".
Он закурил.
- Эй, Олег, ты что потерял?
Щербаков обернулся. На работу заступила ночная смена. К нему подошел коренастый парень в очках.
- Ну, здорово, отпускник! Я думал, ты уже к Москве подлетаешь.
- Не всегда желания исполняются.
- В этом есть своя прелесть.
- Иди ты к черту, - мрачно сказал Щербаков.
- Отказалась?
- В самую девятку попал.
- Плюнь ты на нее и махни один. Москва есть Москва. Столица. Большой театр.
- Махну с тобой на кран, Ваня, - сказал Щербаков, помедлив. - К черту отпуск.
- Порядок! Я принципиально за решительность, - крановщик ткнул его кулаком в бок и засмеялся. - Странный ты парень, Олег. А пропуск у тебя с собой? Ну, потопали тогда. А если завтра она согласится?
- Не будем об этом...
Вошли на территорию порта.
- Я пойду поищу начальника смены. Потом загляну к тебе, бросил на ходу Щербаков.
- Приходи. Простоквашей угощу.
В диспетчерской шло совещание. Здесь были начальники вечерней и ночной смен, бригадиры, сменный механик. Начальник участка Василий Иванович, узколицый, с седой шевелюрой, в прошлом грузчик, увидев Щербакова, удивленно поднял глаза, но не прервал своей речи. Как узнал Олег из выступлений, вечерняя смена не выполнила план погрузки из-за плохой работы третьего крана.
- А к утру иностранец должен быть загружен, - жестко сказал начальник участка. - За каждый лишний час простоя расплачиваемся валютой.
- Третий кран барахлит. - Начальник смены посмотрел на механика.
- Механизмы в порядке, - ответил тот, усиленно затягиваясь "Беломорканалом". - С крановщиков надо спрашивать.
- Было бы с кого, - возразил начальник смены. - Крановщик только вчера из ремесленного. Всего второй раз в башню поднимается.
- Молодежь надо учить. - Лицо Василия Ивановича хмурое. Правой рукой он барабанил по столу. - Не знаю, что и делать.
- Я согласен отработать на третьем кране, - сказал Щербаков.
Начальник участка вновь с удивлением поднял на него глаза. В диспетчерской стало тихо.
- Считайте, что отпуск я отгулял, - продолжал Щербаков.
- Ясно. Идите на машину.
Глухо шумит океан. Дождь стучит в окна. По запотевшему стеклу ползут тяжелые капли. В кабине крана тепло и душно. Щербаков некоторое время неподвижно сидит, откинувшись на спинку сиденья. Потом включает рубильники. Кабина вздрагивает, мощный грейфер, широко разинув пасть, с ходу летит на штабель угля. Щербаков перебрасывает ручку контроллера на "подъем". Рывок, и наполненный доверху грейфер плавно плывет к судну. Тонны "черного золота" летят в трюм. А грейфер, описав полудугу, снова жадно зарывается в уголь. И так беспрерывно...
Щербаков слышит, как за спиной открывается дверь и кто-то входит в кабину. Василий Иванович. Он делает шаг и останавливается рядом с Щербаковым. От его плаща пахнет дождем.
- Дайте-ка я помахаю, - говорит он скрипучим голосом.
Щербаков молча встает и уступает место. Грейфер продолжает клевать уголь. Приглушенно жужжит электромотор.
- Рассказывайте, - бросает Василий Иванович, не отрывая взора от смотрового окна.
Щербаков рассказывает. Рассказывает как бы не о себе, а о чужой жизни. Возникает образ Ани в ослепительном сиянии заходящего солнца и тут же исчезает. Вспоминаются отрывки разговоров. Острая боль вонзается в сердце...
Оба долго молчали. Василий Иванович вздохнул и поднялся с сиденья. Щербаков занял его место. Василий Иванович надел плащ.
- Рубить надо, Олег. Рубить, - сказал Василий Иванович. Завтра поедешь в пионерский лагерь и вместе с другими будешь готовить его к открытию. Работы - недели на две. На досуге подумаешь...
Василий Иванович давно ушел. Это был редкой души человек, и Щербаков с первых же дней поступления на работу проникся к нему симпатией. За кружкой пива Василий Иванович любил порассуждать о жизни. Он говорил, что человек рожден для счастья. Счастье у него было простым и ясным. "Рабочий человек - заглавная фигура на земле, - говорил он. - А раз так, - кому же, как не нашему брату, положено счастье? Только оно на блюдечке не подается. Оно вот где, - Василий Иванович глядел на свои руки. - А что поперек - рубить надо!"
Рубить надо! Щербаков вспомнил первый день самостоятельной работы на кране. Так же, как и сейчас, он грузил уголь и почему-то не мог на ходу остановить качку грейфера, сеял уголь по палубе, по причалу. Приноровился, но полный грейфер зачерпнуть не удавалось. Ослабил грузовой трос, и он змейкой скользнул с барабана. Щербаков этого не заметил. Зачерпнул полный грейфер, обрадовался, но вдруг раздался треск. Щербаков выключил рубильник. Авария. Грузовой трос был намертво зажат в подшипниках барабана. Щербаков попытался освободить его обратным ходом барабана. Тщетно. Трос еще больше запутался. На кран поднялся Василий Иванович. Осмотрев клубок изуродованного троса, коротко бросил: "Рубить надо". Щербаков взял молоток и зубило и принялся рубить трос.