Наклонил к окошечку голову и разом забыл слова.
Долго двигал опухшим лицом, потом, вдохнув, сказал равнодушному офицеру:
— У меня друг там.
Офицер поднял лениво-вопросительные глаза, но рта не раскрыл.
— Я могу узнать, когда он выйдет? — спросил Новиков.
— Откуда? — спросил офицер.
— Из здания, из кабинета! — сказал Новиков, не узнавая свои губы и свой язык.
— Какой отдел? — спросил офицер.
«Он издевается!» — подумал Новиков.
Мимо Новикова кто-то прошел, задев его боком.
Он высвободил голову из окошечка и увидел Лешкину спину — Лешка медленно, как замороченный, двигался к выходу.
— Леша! — бережно окликнул его Новиков на улице — но Лешка все равно вздрогнул.
— Это я, — сказал Новиков, подходя.
Лешкино лицо оказалось таким же опухшим — хотя синяков вовсе не было видно.
С минуту они шли молча. Лешка время от времени трогал свои щеки, шмыгал носом, сплевывал, вытирал губы — и смотрел потом на руку, не кровит ли слюна.
— Ну, твари, — сказал Лешка шепотом. — Твари, бля…
— Леша, что это такое, ты понял? — спросил Новиков.
— Откуда я знаю, — сказал Лешка, не глядя на Новикова. — Твари, это твари просто…
Через десять минут стало понятно, что сейчас им трудно и неловко друг с другом. Этот взаимный стыд был почти неизъясним — но мучительно осязаем.
Кое-как договорившись созвониться, они поскорей расстались, разъехались.
«Это какой-то ужас, — Новиков неотрывно смотрел в окно автобуса, ничего толком не видя. — Надо кому-то об этом рассказать… Что-то сделать. Это же нельзя так оставить. Это же нельзя. Это же нельзя».
Он так и ехал, а затем шел к дому с этим «нельзя» в зубах.
Новиков жил с родителями.
Отец его был геологом, когда-то — когда в том была необходимость — уезжал в командировки, раскапывал что-то там в земле, трудился со вкусом и страстью, затем необходимость в подобной работе пропала, и теперь он ходил куда-то в институт, участвовал в каких-то никому не важных исследованиях.
Но и в этой ситуации отец привычной бодрости не терял. Принимал холодный душ по утрам, вечером пил молоко и насвистывал песни, которые, кроме него, не помнил никто.
Новиков умудрился прожить всю юность, толком не узнав, чем занимается отец.
Отцу к тому же самому было все равно, интересуется сын его деятельностью или нет.
По большому счету, между ними не было никаких личных отношений. Мать это объясняла сыну просто «…ну, отец — он такой, его не переделаешь». И еще один раз обмолвилась: «Пока ты рос, он все по командировкам ездил — толком и не видел тебя. Ты заговорил без него, пошел без него… Все без него. Да и время было такое, никудышнее. Все дети росли как Маугли. Мы только бегали за рублем…»
Несмотря на все это, у Новикова сохранилось традиционное детское восприятие родителя: он был уверен, что приключившегося с ним сейчас — с отцом произойти не могло бы никогда. Его никто не стал бы бить пластиковой бутылкой по лицу и называть голубем.
То, что он ничего не скажет отцу, Новиков знал заранее.
Можно было б построить ситуацию так, что обо всем узнает мать — и уже она расскажет отцу… Но мать — зачем это все знать ей.
Она была тихая, аккуратная, чистоплотная. С белыми, какими-то застиранными пальцами. Если Новикову нужно было зачем-то вспомнить мать, то сразу представлялись маленькие материнские руки, которые не знали покоя и вечно что-то протирали, перебирали, гладили и подшивали.
Что мать будет делать этими руками, если он скажет ей?
Старшая сестра давно съехала — вышла замуж раз, вышла два, вышла три, в общем, ни разу не скучала. Последний муж, уроженец гор, — у которого рот, лоб и подбородок удивительным образом отражали суровый горный рельеф, — и так с некоторым презрением относился к Новикову, а тут еще сестра наверняка ему все расскажет, женщины имеют обыкновение делиться с мужьями всем, чем не следует.
Короче говоря, оставалась одна Ларка.
Придя домой, Новиков не включил свет в прихожей и, когда мать вышла ему навстречу, сразу присел, якобы затем чтоб расшнуровать ботинки — в то время, как до сегодняшнего дня вылезал из них, наступая носком на пятку.
— Что-то вы быстро, — сказала мать. — С легким паром!
— Ага, — ответил он снизу. — Пойду к себе, отдохну.
— Ты чего без света-то, — сказала мать, но когда она щелкнула включателем, он уже спешил к своей двери и не обернулся.
«А если меня посадят?» — спросил он себя на ночь тысячу раз, совершенно парализованный этой мыслью.
Новиков спал без снов, но очнулся, словно вынырнул, — громко схватил воздух, как собака хватает подброшенный кусок.