Каждый вечер она наверстывает то, что пропустила: в один день — латынь и богословие с Марианной, в другой — логику с Беатрис. Отто поджаривает тосты и печатает вопросы по пройденному материалу. Не желая отстать по английской литературе, Дора каждый день по два часа читает в саду, продираясь через «Кентерберийские рассказы». Несколько бледных студенток, еще не оправившихся после гриппа, сидят на террасе, закутавшись в одеяла и подняв лица к солнцу. Мисс Журден уже выписалась из лазарета, но пока только маячит тенью в окне своего кабинета. В общей комнате ходят слухи, что она не в себе и, может быть, никогда уже полностью не оправится. К счастью, Марианна уже почти совсем окрепла — во всяком случае, по ее словам. С Марианной никогда ни в чем нельзя быть уверенным.
На письмо Чарльза с просьбой о встрече Дора не ответила, но в почтовый ящик заглядывает по три-четыре раза в день. Сегодня утром она получила послание от Фрэнка Коллингема: «С возвращением!» его знакомым округлым почерком и дюжина ирисов с Крытого рынка. Фрэнк ничуть не навязчив, и Дора начинает все больше ценить это неброское сочетание щедрости и такта. Его уважение к памяти Джорджа придает серьезности его ухаживаниям — а это, несомненно, ухаживания. Она, слава богу, еще не оставалась с ним наедине, но вчера днем, когда они столкнулись возле Рэддера, он неловко взял ее руку и поцеловал, а потом поклонился и покраснел. Доре стало немного жаль его, и она пригласила его на чай — «восьмерки» устраивают его сегодня для Генри Хэдли и его сестры Лавинии, которая начнет учиться в октябре.
После обеда Дора выбегает на улицу под предлогом, что хочет взять в привратницкой насос для велосипеда, и, снова заглянув в почтовый ящик, находит там потертый конверт, адресованный ей и коряво подписанный левой рукой. Она сует его в карман жакета, спешит обратно в восьмой коридор и торопливо запирает за собой дверь комнаты. Дрожащими пальцами она вскрывает долгожданное письмо и достает четыре измятых листочка, все в помарках и кривых строчках, уходящих вверх. На мгновение она представляет себе, как его рука — левая, с чуть скрюченным мизинцем — водит пером по бумаге, и ей приходится сесть, чтобы перевести дыхание.
Куинз-колледж
Среда, 18 мая 1921 года
Дора!
Хэдли сказал мне, что ты вернулась. Можешь мне не верить, но я рад это слышать.
Судя по его хмурому лицу, он кое-что знает о том, что произошло между нами. Либо это так, либо он влюблен в тебя. К счастью, он человек порядочный и определенно не из тех, кто станет распускать сплетни.
Я не получил от тебя ответа и могу лишь предполагать, что ты не хочешь меня видеть. Не могу тебя винить.
Я, как ты помнишь, не мастер писать письма, но считаю себя обязанным объясниться (насколько возможно) и попытаться ответить на твой вопрос — почему я позволил тебе поверить в мою смерть.
Пожалуйста, знай: дни, проведенные с тобой в Беркхэмстеде, были самыми счастливыми в моей жизни. Я отдал бы все на свете, чтобы снова стать тем мальчиком, каким был тогда.
Во Франции многие парни становились сентиментальными. Их поддерживали мысли о любимой или семье. Они постоянно писали письма и каждую свободную минуту мечтали о доме. Другие обретали поддержку в товариществе, поэзии, религии, а я нигде не находил такого утешения.
Мои воспоминания о жизни в Англии по какой-то непостижимой для меня причине заволокло непроницаемой пеленой горя. Все мои помыслы были не о тебе, не о родных и друзьях — совсем наоборот. Я думал только о себе. О том, чтобы выжить. Я не видел в смерти никакой доблести, но все время думал о ней. Мой ум был всецело занят непрошеными мыслями о том, как бы меня не пристрелили, не отравили газом, не разнесли на куски, — и им не было конца. Я думал о том, как бы не заразиться гриппом. Я был осторожен. Придирчиво выбирал снаряжение, лекарства, еду. Старался не напиваться. Планировал все заранее. Я был хитер. Жил, полагаясь на остатки разума. Я понял, что быть рассеянным — опасно, хранить верность — смертный приговор, а заботиться о чем-то, кроме собственного выживания, — самоубийство. Поэтому, когда после неудачного наступления я всю ночь просидел в воронке от снаряда, а мой приятель пошутил, что теперь тоже начнет писать письма, я предложил ему не откладывать и написать тебе.
Тогда мне казалось, что я принимаю еще одну меру предосторожности, чтобы остаться в живых. Одним отвлекающим фактором меньше, одной ответственностью меньше — вот что это было для меня. Спасательный круг. И после этого, как ни стыдно признаться, мне стало легче.