Стоящие парами мужчины с кожаными ремнями на бедрах поднимают огромные знамена с золотыми кистями. Беатрис хорошо знакомы начертанные на них аббревиатуры: дома их подают на завтрак, на обед и на ужин. Ее любимое — знамя оксфордского отделения ЖСПС с вышитым портретом Эммелин Панкхёрст. Ее лицо смотрит с высоты в три фута, а под ним видны слова: «Спасительница женщин». Держат люди и плакаты попроще — грубо нарисованные красками на квадратах выбеленного дерева. «Право голоса для женщин», «Не слова, а дела» — все как обычно. Один такой плакат, брошенный кем-то, прислонен к ограде неподалеку. Перевернутая вверх ногами надпись гласит: «Фортуна благоволит храбрым». Беатрис подмывает поднять плакат, но она не рискует — мама часто жалуется, что эти доски оставляют занозы.
В море женских голов мелькают канотье, котелки и кепи. Беатрис с грустью думает об отце, которому было велено сегодня не появляться. Он предлагал снять номер в отеле «Рэндольф», чтобы дочка могла наблюдать за происходящим из окна, но матери эта идея не понравилась.
К полудню цветы начинают буреть и увядать, и общий пыл слегка угасает под июньским солнцем. Мисс Дэвисон отправляется в отель на поиски воды и уборной. Беатрис присаживается на край тротуара, но ее беспрестанно задевают то сумки, то юбки, а один раз даже, кажется, замахнувшийся кулак. От земли поднимается удушливый жар, пахнущий нагретой кожей, навозом, бензином. Беатрис возвращается в безопасное место, к ограде отеля, и прислоняется к ней спиной. У нее болят ноги, и маму она не видела уже несколько часов. Впервые она жалеет о том, что пришла сюда.
Беатрис с изумлением видит, что студенты из колледжа Баллиол пытаются мешать выступающим. Из окна по другую сторону улицы несется оглушительная граммофонная музыка, а молодые люди бросают в толпу кусочки рафинада. Кто-то выдувает нестройные ноты из трубы, выглядывающей из-за штор, а несколько человек забрались на ступеньки мемориала и пытаются «выкурить» оттуда ораторов, дымя трубками. Мисс Дэвисон все не возвращается, но вскоре Беатрис замечает ее в толпе — они с мамой стоят рука об руку. Женщины смыкают ряды. Беатрис надеется, что скоро можно будет уйти домой.
К тому времени, когда на ступени мемориала поднимается Сильвия Панкхёрст, атмосфера уже накалена. Беатрис вздрагивает, видя, как из дальнего круга толпы в спины женщин, стоящих в центре, летят мелкие камешки. Женщины поначалу держатся стойко. Беатрис встревоженно оглядывается в поисках матери и мисс Дэвисон, но их нигде нет. Группа немолодых мужчин, мускулистых, в распахнутых рубашках и брюках на подтяжках, пробивается сквозь толпу, расталкивая локтями женщин с такой силой, что те шатаются, будто кегли. Это рабочие, возвращающиеся с ночной смены — может быть, с железной дороги. Они так и кипят неприкрытой яростью. Возникают стычки: протестующие начинают толкаться в ответ. Полицейские наблюдают за этим, однако ничего не предпринимают. Беатрис вновь оглядывается по сторонам в нарастающей панике. Внутри у нее все сжимается. Она одна-одинешенька у этой ограды. В голове мелькает мысль: не уйти ли в отель, как предлагал отец? Но она не может заставить себя оторвать ноги от тротуара.
— Почему фабричная работница должна получать за ту же работу меньше, чем ее муж, а придя домой, приниматься за другую тяжелую работу по хозяйству, когда его рабочий день закончен? — взывает мисс Панкхёрст. — Почему она не должна иметь возможности голосовать за тех, кто сделает ее жизнь и жизнь ее детей лучше?
Она спокойна и серьезна — опытный оратор. Беатрис слушала ее уже много раз. В голосе мисс Панкхёрст слышатся мягкость и вежливость, которые обычно успокаивают Беатрис, но сегодня — нет.
Насмешки становятся все громче:
— Что вы знаете о тяжелой работе?
— Иди домой к своему женатику, потаскуха!