— Мы не над вами смеялись, мисс Страуд, уверяю вас, — поспешно добавляет Беатрис.
— Хотите чего-нибудь поесть? — спрашивает Марианна.
Меж тонких бровей мисс Страуд блестят бисеринки пота.
— Я ничего не хочу.
— Кажется, пора домой. — Марианна глядит на Дору, та пожимает плечами.
Отто пинает плед.
— Ну вот еще, — говорит она. — Мы же всего час назад пришли.
— Действительно, пора. Помогите мне подняться. — Мисс Страуд вытягивает руки, напоминая портновский манекен.
Дора с Марианной вдвоем ставят ее на ноги. Мисс Страуд вытирает глаза и лоб платком, нащупывает свою сумку и, шаркая ногами, идет прочь через парк.
— Она расстроилась. Пойдемте лучше за ней, — предлагает Дора, убирая еду.
То, что сказала мисс Страуд, — это же правда? Они все искалечены. Но она не может позволить себе думать так, иначе просто сойдет с ума. К тому же всегда есть кто-то, кому еще хуже. Какое право она имеет жалеть себя? Нужно сказать спасибо, что не сидит в инвалидном кресле. И все же хорошо бы однажды взглянуть на небо, на картину, на цветок и полюбоваться ими просто так, не испытывая ни ужаса, ни стыда. Но в этом дивном новом мире, как она успела понять, чувство вины растворено повсюду, неотвязное и неизбежное, как воздух.
— Завидует, ведьма старая, — ворчит Отто, хватая плед за один угол.
Серебряная булавка отлетает к кромке воды.
— Булавка… — охает Дора.
— Да бросьте вы ее, — рявкает Отто.
Зубы у нее так крепко сжаты, что на щеках подрагивают мускулы. Она поднимает с земли велосипед, запихивает плед в корзинку и стремительно катит прочь. Дора торопливо обшаривает высокую траву в поисках булавки, но не может ее найти. Она не понимает, почему Отто так расстроилась из-за преждевременно закончившейся прогулки, но собирает свои вещи и спешит за ней.
После ужина они снова, как обычно, собираются в комнате Отто.
— Думаю, мы все заслужили по бокальчику, — говорит Отто, подавая шампанское на изящных стеклянных блюдцах.
Никто не отказывается, хоть это и против правил. Выпивают по бокалу, по второму… В общем, пьют и пьют, почти без разговоров, и Дора чувствует, как приятно тяжелеют язык и нижняя челюсть.
Молчание нарушает Марианна:
— Я никак не могу перестать думать об этом бедняге.
Она морщится, делая глоток, но пить не перестает.
— А с виду был совершенно нормальный, — замечает Беатрис. Она сидит на полу и листает журнал «Пан». — Мозг — такая странная, хрупкая штука. Мой отец читал статью о человеке, у которого после войны развилось отвращение к газетам. Чуть только в руки возьмет или запах почувствует, как его дрожь пробирает от страха.
— Наверняка и с телеграммами бывает то же самое, — говорит Дора, и, хотя перед глазами у нее тут же встает образ матери в холле Фэйрвью, прижимающей к груди телеграмму, на этот раз она ничего не чувствует. Какое же облегчение — вырваться из дома после этих двух лет, разговаривать с женщинами, которые ее всерьез слушают, которые смотрят на мир совершенно иначе, чем ее мать.
— Жизнь ужасно коротка, а человеческое тело такое непрочное. Удивительно, что мы вообще еще здесь, — добавляет она, проводя указательным пальцем по выгравированному на бокале греческому меандру. Кончик пальца покалывает.
Отто поворачивается к ней, прищурившись.
— Что там происходит в вашей невозможно очаровательной головке, Гринвуд?
— Вы не беспокоитесь о том, удастся ли вам выйти замуж? — спрашивает Дора. — Моя мать только поэтому и согласилась отпустить меня сюда — потому что здесь мужчин больше, чем женщин. Сказала, что это мой последний шанс.
Этот невысказанный вопрос, долго висевший между ними, постоянно тяготил ее — и шампанское, кажется, заставило его вырваться наружу.
— Я и не хочу, — отвечает Марианна. — Теперь уже не хочу.
— Я уж лучше не выйду замуж вовсе, чем свяжу жизнь с каким-нибудь идиотом, — заявляет Отто, откинувшись в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза.
— Если я не выйду замуж, мне придется жить с родителями, а когда они умрут, близнецы не захотят терпеть меня в доме, — вздыхает Дора.
Отто поглаживает ее по подбородку.
— К тому времени у вас уже борода вырастет.
— Не могу я жить с мамой. Не могу, и все, — признается Дора.
— По статистике, две из нас останутся старыми девами. Но я не думаю, что это будете вы, Дора, — искренне говорит Беатрис. — Слишком уж вы… цветущая.
Остальные разражаются смехом.
— Цветущая или нет, но, если верить газетам, мне одна дорога — миссионером в одну из колоний, — отвечает Дора.