— Нам пора, — говорит Беатрис, но Мотсон-Браун ее словно не слышит.
Вместо этого он обращается к Отто:
— Как вам Оксфорд? Надеюсь, вы чувствуете себя здесь как дома?
— Что ж, здесь есть чему поучиться, — отвечает Отто, поднимая на него глаза.
— Ваше лицо мне, кажется, знакомо, — говорит он. — Мы уже встречались раньше?
— Вы, наверное, встречались с какой-нибудь из моих сестер. Нас четыре. — Она вяло протягивает руку и представляется еще раз: — Я Отто Уоллес-Керр.
— Так вы сестра Виты! — восклицает молодой человек. — Ой, она такая веселая! — Он поворачивается к остальным: — Сестры Уоллес-Керр разбивают сердца по всему Лондону.
Они с Отто обсуждают лондонские клубы и общих знакомых, перебрасываясь именами и названиями, будто играют в какую-то сложную игру, где каждый старается превзойти другого.
— Нам действительно пора, — твердо повторяет Беатрис.
Вдруг навстречу им по булыжникам с грохотом вылетает велосипед. Звенит звонок, скрипят тормоза. Велосипедист спрыгивает на ходу и небрежно прислоняет велосипед к стене.
— Опять сумки возвращаем, а, Моттер? — спрашивает молодой человек. Повисает пауза. Девушки переглядываются. — Не слушайте, что он вам тут заливает, леди, он сам участвует в этом заговоре.
Незнакомец награждает Мотсона-Брауна крепким тычком в плечо и скрывается за дверями Брасеноуз.
Девушки смотрят на Мотсона-Брауна, а тот смущенно пожимает плечами, вскидывает руки и улыбается, как ему, вероятно, думается, самой очаровательной улыбкой. Марианна мысленно удивляется: как это она его сразу не разгадала?
— Что тут сказать? Некоторые из нас готовы на все, чтобы познакомиться с самыми красивыми девушками в университете, — невозмутимо говорит он.
— О боже, так я и знала! — восклицает Отто и хохочет, запрокинув голову.
Марианне кажется, что она видит кровавую дыру у нее во рту.
— А по-моему, нисколько не смешно, — заявляет Беатрис.
Она подходит к своему велосипеду, бросает сумку в корзину и молча уезжает. Корзина трясется, когда велосипед подпрыгивает на камнях.
— Ох. — Лицо Отто искажается в притворно-недовольной гримаске. — Беатрис терпеть не может пропускать ужин.
— Не сердитесь, — говорит Мотсон-Браун. — Приходите как-нибудь на чай. Нам ужасно не хватает женского общества.
— Вы плохой мальчик и плохая реклама для Брасеноуз. — Отто достает из портсигара сигарету, еще одну протягивает собеседнику.
— По крайней мере, признайте, что вас это немножко позабавило, — улыбается тот и зажигает обе сигареты. — Правда, приходите.
Мотсон-Браун протягивает Отто визитку и, когда та кладет ее в карман пальто, на мгновение встречается взглядом с глазами Марианны. Он вежливо кивает ей, а затем отдает вторую визитку Доре.
10
Суббота, 13 ноября 1920 года
(пятая неделя)
ВНИМАНИЕ
Звонки в течение осеннего триместра будут подаваться по следующему расписанию:
ЗАВТРАК: 7:00–7:30 (воскресенье — 8:00–8:30)
УТРЕННЯЯ МОЛИТВА: 7:55 (воскресенье — 8:55)
ОБЕД: 13:15
ЧАЙ: 15:45
ПЕРЕОДЕВАНИЕ К УЖИНУ: 19:15
УЖИН: 19:25
ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА: 20:15
ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЙ ЗВОНОК: 22:00 (посетители должны покинуть здание до последнего звонка)
ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК: 22:10 (к 22:15 студентки должны находиться в своих комнатах, за исключением тех дней, когда отбой переносится на 23:00)
Присутствие на утренней молитве и на ужине обязательно.
Пятая неделя посвящена памятным датам, связанным с Днем прекращения огня. В кинотеатре «Скала» на Уолтон-стрит каждые полчаса показывают хронику от кинокомпании «Пате» об открытии мемориала Неизвестному Солдату.
После шести-семи сеансов Беатрис уже может пересматривать эти кадры с закрытыми глазами: гроб, накрытый британским флагом; венки — такие огромные, что каждый несут два солдата; женщины, пробирающиеся по грудам цветов к памятнику; тысячи мужчин у Вестминстерского аббатства, разом, в едином жесте, надевающие снятые шляпы.
Мать Беатрис писала, что памятные церемонии — не более чем дымовая завеса, призванная пригасить недовольство общественности. Беатрис в целом разделяет мнение Эдит Спаркс: торжественные похороны и возведенный мемориал едва ли могут искупить гибель семисот пятидесяти тысяч человек, притом что каждый десятый до сих пор не найден, — и в то же время она неожиданно для себя понимает, что не вполне согласна с матерью. Просматривая эту кинохронику в первый раз, Беатрис плакала: она вспоминала, как шла вместе с матерью за гробом Эмили Дэвисон, как у нее комок стоял в горле, люди бросали цветы на дорогу под глухой цокот лошадиных копыт. Во второй раз она плакала по своему первому преподавателю античной литературы, мистеру Ллойд-Брауну, тихому и мягкому, любившему сливовый пирог и шахматы, — он погиб на фронте, где был санитаром. Очевидно, многим это зрелище приносит утешение, да и саму Беатрис оно невольно трогает.