Госпиталь, в котором разместилось больше двухсот пятидесяти коек, предназначен только для офицеров. Многие идут на поправку, но есть среди них и тяжелые, прикованные к постели. Ночные судна из этих палат увозят в санитарную (бывшую прачечную Сомервиля) на многоэтажной металлической тележке — в нормальной жизни такие тележки, уставленные изысканными десертами, можно было увидеть в ресторане.
— Еще один, к сожалению.
— Вот же везет новичкам.
— Поторопитесь, Уоллес-Керр, мне нужна тележка.
Порой, когда она опорожняет судно, его металл еще хранит тепло, а в его содержимом продолжает пульсировать жизнь — пена или слизь остаются частью тела, их исторгнувшего. Моча различается по объему и бывает изумительных оттенков янтаря и золота. У фекалий своя палитра: хрупкие серые птичьи гнезда, скрученные коричневые шнурки, влажные черные еловые шишки. Двух одинаковых горшков не встретишь. Лицо Отто закрывает маска, защищающая от вони, но пар из мойки, поднимаясь, липнет к окнам, к одежде, к волосам. Никуда от него не деться. Дома она переоденется и смоет грязь, стараясь не стереть кожу до ссадин. По ночам руки, хорошо смазанные жиром, согласно предписаниям, должны быть в перчатках. Сестра ругает ее за все подряд: за помаду и серьги, за то, что она недостаточно старается («Подумайте, что пришлось пережить этим людям!»), за то, что не оттерла с песком ножки стола, за то, что работает слишком медленно или слишком быстро. И в придачу к этому всевозможные промахи: она совершенно не умеет заправлять, натирать, сушить, складывать, стерилизовать, спрашивать, смотреть, слушать, думать… Отто ненавидит все это. Ненавидит, но не может позволить себе сдаться. Она не даст родным повода думать, что их сомнения имеют под собой основания.
Ночью, вернувшись по темноте в Джерико, где для сестер милосердия отведено жилье, Отто никак не может заснуть. Пульс бьется в ушах с такой силой, что кажется, будто сердце разрывается. Сны приходят жуткие, кошмарные: черви, требуха, кровь на бледно-голубой плитке. Она просыпается с пересохшим ртом, вся в поту, в настороженном предчувствии опасности, иногда с криком — и тогда видит склонившуюся над ней недоумевающую соседку по комнате. В зеркале она кажется себе такой старой, что с трудом узнает себя. Она почти ничего не ест: еда вызывает непобедимое отвращение. На пятой неделе ей выносят предупреждение за неудовлетворительную работу, а на шестой она падает в обморок прямо в палате и потом два дня не может встать с кровати. Ее отправляют в бессрочный отпуск по болезни («нервный срыв»), а еще через несколько недель сообщают, что она не прошла испытательный срок. Редкое достижение, ничего не скажешь: до сих пор в госпитале такого ни разу не случалось.
Старшая медсестра прекрасно осведомлена о том, кто у Отто отец, — спасибо Военному министерству. Чего не знает сама Отто, так это того, что ее не просто так направили работать с офицерами в красивый средневековый город. У сэра Роберта Уоллеса-Керра, члена парламента, есть связи. Когда ее переводят на шестимесячный срок в отдел общей службы, Отто чувствует одновременно облегчение и стыд. Эта служба тоже относится к ведению армии: она обеспечивает замещение гражданских должностей в госпиталях, освободившихся после ухода мужчин на фронт, — носильщиков, телефонистов, клерков и так далее. Поскольку Отто умеет водить машину и пользоваться телефоном, ей поручают задачи по транспортировке и снабжению: возить врачей из одного госпиталя в другой, на вокзал и даже домой к женам. Ее место службы располагается в Экзаменационных школах на Хай-стрит, и жители Оксфорда вскоре привыкают видеть девушку с рыжими волосами, выбивающимися из-под шапочки, за рулем автомобиля, битком набитого врачами и сестрами милосердия. Санитары называют ее Рыжей Баронессой, и это прозвище ей даже нравится. Она переезжает к тете — в большой дом в районе Норхэм-Мэнор, рядом с Парками.
Так проходит месяц за месяцем, и Отто начинает понемногу приходить в себя, хотя кошмары не прекращаются. Она вновь обретает былую жизнерадостность и энергичность, но ее угнетают воспоминания: о сыром мясе, из которого состоит человеческое тело, о миге, знаменующем конец жизни, когда после вдоха не следует новый вдох. После такого нелегко оправиться, она понимает это, и все же ей стыдно. Она не оправдала надежд.
Оксфорд, маленький в сравнении с Лондоном, не похож ни на одно из знакомых ей мест. Поскольку большинство омнибусов реквизировано, улицы заполнены в основном велосипедами — на них колесят и женщины, и старики, и безусые мальчишки. В толпе пешеходов бок о бок с другими ходят военные в форме цвета хаки, раненые в больничной одежде, сестры милосердия с красными крестами на груди. По Хай-стрит тянутся тележки, запряженные тощими клячами, непригодными для службы. Отто учится вести переговоры и предугадывать, кто будет тащиться перед ней, а кто резко остановится и начнет выгружать свой товар в пасти колледжей, зияющие в плоских фасадах. К чему она никак не может привыкнуть, так это к матерям в трауре и вдовам с колясками, которые сходят с тротуара на проезжую часть, задумавшись о чем-то своем. В больничные палаты она без нужды старается не заглядывать, особенно в Сомервиле. Минуты отдыха проводит в чайной на Брод-стрит: паркуется у Баллиола и забегает выпить кофе, съесть яичницу и посетить уборную. «Удача» для нее все равно что второй дом.