— Или его просто не было. — Отто достает из кармана портсигар, по крышке которого вечным галопом несется гончая. Они останавливаются на углу Сент-Маргарет-роуд, пока Отто пытается зажечь спичку. — Значит, либо он инсценировал свою смерть, либо его признали погибшим по ошибке.
— Может быть, это какая-то чудовищная путаница, — предполагает Марианна. — Он мог и не знать, что Дора считает его погибшим.
Отто фыркает:
— Марианна, я понимаю, вам хочется верить в лучшее, но я очень сомневаюсь, что это так.
— Может быть, он решил, что ей будет лучше без него. Или у него какое-то незаметное глазу увечье, — пожимает плечами Марианна.
— Вы хотите сказать, ему что-то оторвало? Уж лучше б так.
— Потеря памяти? — выдвигает версию Беатрис, хотя сама в нее не верит.
— Только что из госпиталя? — предполагает Марианна.
— Или он эгоистичный мерзавец, который просто раздумал жениться. Он никак не ожидал увидеть Дору в Оксфорде.
Отто, уже дрожащая от холода, делает им знак идти дальше.
Они сворачивают на Сент-Маргарет-роуд и бодро шагают вдоль липовой аллеи. От основания разбухших стволов тянутся вверх десятки тонких, как паутина, веточек.
Мимо катит коляску няня с нездорово-бледным лицом, и Беатрис понижает голос. Марианна бросает в коляску быстрый взгляд.
— Но вероятность разоблачения слишком велика. Почему просто не написать, что все кончено?
— В этом-то и вопрос, — кивает Отто. — Зачем заставлять невесту оплакивать тебя?
— Так можно поступить, только если тебе нет дела ни до нее самой, ни до того, что с ней будет, — говорит Беатрис.
— Судя по словам Доры, они были безумно влюблены друг в друга. — Марианна проходит в ворота колледжа и жестом показывает в сторону директорской. — Я доложу за всех, что мы вернулись. Это недолго.
Отто делает шаг в ворота, но на полпути останавливается и снова поворачивается к Беатрис:
— Есть такой математический термин — «степени свободы». Он обозначает количество переменных, максимально возможное при окончательном расчете статистики. Мы можем сколько угодно теоретизировать по поводу того, что произошло, там много разных переменных, но это не меняет того факта, что он вернулся.
Беатрис топчется на тротуаре. Да, она с детства мечтала о том, чтобы другие женщины поверяли ей свои секреты, но до этого момента не понимала, какая это ответственность.
— Я сама отнесу письмо в Куинз, — говорит она. — Прямо сейчас.
Пять часов вечера, сумерки уже сменились темнотой. Горстка звезд мерцает и гаснет, не в силах состязаться с дымящими трубами. Даже если Чарльз и правда вернулся в Куинз, Дора может не узнать его отсюда, из узкого переулка по другую сторону Хай-стрит. И что ей делать, если он все же появится?
В то утро она думала только об одном — увидеть его. Мысль о том, чтобы ждать еще целый день, казалась невозможной, от нетерпения руки и ноги сводило судорогой. Дора пропустила подготовку к экзаменам и ушла из колледжа, не предупредив остальных: не хотелось слушать, что они на это скажут, пусть и из самых добрых побуждений. Достаточно суеты вокруг нее с едой и пирожными. Но теперь она вся застыла, измучилась, и голова болит. Три часа прошло, дальше ждать бессмысленно.
Дора устало покидает свой пост под маленьким мостиком с окошком, образующим арку над Логик-лейн, и поворачивает налево на Хай-стрит, рассчитывая, что обратный путь на Паркс-роуд через мощеную площадь Рэддера займет у нее минут тридцать пять. Звонок на ужин прозвенит в 19:25. Все-таки жаль, что она не взяла с собой велосипед: выходя на улицу без разрешения и без сопровождения, она нарушает университетский устав. Из опасения, что ее могут заметить и доложить директору, она снимает мантию и шапочку и запихивает их в сумку, мысленно удивляясь: как это ей раньше не пришло в голову?
У входа на Рэдклифф-сквер народу столько, что Дора боится, как бы ее кто-нибудь не узнал. В панике она идет дальше по Хай-стрит, до Крытого рынка. Это более длинный путь, но скорее «городской», чем «университетский», тут она легко сойдет за обычную молодую женщину, направляющуюся по своим делам, — какую-нибудь швею или служительницу из колледжа. Одежда ее не выдаст: темный студенческий костюм и в лучшие времена почти не выделяется среди других.
Войдя через полуприкрытые ворота на рынок, Дора различает в воздухе явный привкус крови и опилок. Лавки и витрины уже закрываются, всюду тишина, не свойственная этому обычно оживленному месту. Мужчины в грязных фартуках, переругиваясь между собой, грузят ящики на металлические тележки. Одни глазеют на Дору, уперев руки в бока, небрежно зажав сигареты в уголках рта, другие не обращают на нее внимания: им бы поскорее добраться домой, в тепло. Боясь услышать какие-нибудь непристойности, Дора прибавляет шаг, чиркая каблуками о грубые швы сапог. В затемненных окнах висят вверх ногами свиные и коровьи туши: белые глаза, вывалившиеся языки. За спиной хлопает дверь. «Пустяки», — говорит себе Дора. Прямо перед ней под парусиновыми навесами шмыгают крысы. Дора вздрагивает, опускает голову и протискивается к выходу.