Она делает несколько неуверенных шагов к мужчине, осторожно ступая по его следам. Слышно только ее дыхание и скрип ботинок. Но ее сердце под пальто колотится, как у испуганной лошади.
— Чарльз!
Он оборачивается. Между ними лежит замерзший берег пруда. Ничейная земля.
— Здравствуйте. Мисс Спаркс, я полагаю? Я получил вашу записку.
За спиной у него раздается чей-то веселый возглас. Он оглядывается через плечо.
— Чарльз, ты меня не узнаешь? — Дора стягивает шарф с подбородка и сдвигает шляпку набок.
Красивое лицо мужчины искажается, будто его ударили.
— Дора? Боже мой!
— Я так рада, что ты жив, — говорит она мягко, чтобы не испугать его.
Это он. Ее Чарльз. Во плоти. Та же ямочка на подбородке, те же руки и ноги — целые и невредимые.
— Прости, — говорит он, прикладывая руку к виску. — Мне нужна минута, чтобы прийти в себя.
— Конечно, — вежливо отвечает Дора, жалея, что ей не на что опереться.
Сад качается перед глазами, снежинки идеальной формы падают, словно конфетти. Она чувствует одновременно ужас и восторг.
— Давай пройдемся, — предлагает Чарльз, взяв себя в руки.
Дора не может отвести от него глаз. Он оглядывается на Отто, Марианну и Беатрис, наблюдающих за ними из ворот, и идет от пруда в дальнюю часть сада, где тянется вдоль забора гравийная дорожка. Дора следует за ним.
— Как ты меня нашла? — тихо спрашивает он, когда она догоняет его.
Он не может заставить себя посмотреть ей в глаза. Дора замечает, что бровь у него подрагивает.
— Я учусь в Сент-Хью, — говорит она. — Я видела тебя на лекции.
— О…
Вид у него гораздо более смущенный, чем у нее. Его взгляд снова устремляется к ее подругам. На мгновение у Доры мелькает мысль: уж не собирается ли он сбежать?
— Я… Как ты, Дора?
— Я… хорошо. — Что еще она может сказать? В груди у нее нарастает давление, как в чайнике, стоящем на конфорке. Она не в силах сдержать кипение. — Я думала, ты погиб, — вырывается у нее.
Он с несчастным видом смотрит себе под ноги.
— А-а-а…
Дора в смятении понимает, что сказать ему больше нечего. Она всматривается в его лицо, ища подсказки. Это лицо уже утратило юношескую округлость, черты его стали жестче, кожа истончилась, как бумага. Он весь дрожит от холода — или, может быть, это нервная дрожь, Дора не знает. Пожелтевшие ногти, сколотый передний зуб, тонкие усики… Были ли у него усы в 1917 году?
— Ты здоров? — спрашивает она наконец.
Он кивает.
— Чем ты занимался? Я имею в виду — с нашей последней встречи.
— Демобилизовался только в тысяча девятьсот девятнадцатом году, потом уехал в Италию на какое-то время, чтобы привести голову в порядок. Я не был уверен, что Оксфорд — это то, что мне нужно, но родители настояли.
— Италия… — произносит Дора словно про себя.
— Да. Главным образом Флоренция.
— Ты был ранен?
Он выдерживает паузу.
— Ничего серьезного.
— Кажется, произошла какая-то ужасная путаница… — начинает Дора и тут же снова оказывается в тренировочном окопе, в бледно-розовом шелковом платье с оливковым поясом. Тогда она впервые поцеловала Чарльза. Она делает шаг к нему. — Я так рада, что ты жив.
Он натянуто улыбается, не произнося ни слова. Они стоят, глядя на замерзший Черуэлл. Она ждет.
Наконец он говорит:
— Дора, мне очень трудно объяснить то, что произошло. Я не уверен даже, что сам разобрался в этом.
— Постарайся, пожалуйста.
— Франция… — Он сбивает рукой снег с верхушки забора. — Она заставила меня смотреть на вещи иначе.
— На меня?
— На брак. На мир. На все.
— Я не понимаю, — говорит она.
Он глубоко затягивается и выбрасывает окурок.
— Когда мы с тобой встретились, многие из нас, молодых ребят, принимали необдуманные решения. Я считал тебя замечательной девушкой, это правда, и в тот момент действительно хотел на тебе жениться. Но мы ведь знали друг друга совсем недолго. Мы были очень молоды, Дора, и, по правде говоря, мои родители никогда этого не одобрили бы. Но то письмо, которое послал тебе мой друг, это… непростительно, и я искренне сожалею.
Дора, стянув одну перчатку, сует руку во внутренний карман пальто и достает смятый листок бумаги.
— Ты хочешь сказать, что это письмо было отправлено не по ошибке?
Он смотрит на сложенный квадратик так, будто тот способен взорваться, но ничего не отвечает.
— Ты хочешь сказать, что ты… ты дал на это согласие? Что ты не был в помутнении рассудка?
— В помутнении рассудка?