Чарльз краснеет и сжимает губы.
Он идет дальше, и она за ним — спотыкаясь, стараясь не отстать.
— Я знаю, там было ужасно…
— Прости, что ввел тебя в заблуждение. Этого не должно было случиться, — отрывисто произносит он.
— Не должно было случиться? — повторяет Дора в ужасе. Она пытается сдержать слезы; у нее сдавливает горло. — Ты хотел порвать со мной, но не смог даже письма написать?
Он снова останавливается.
— Тебе не понять, каково это, — говорит он, глядя на реку. Лоб у него так наморщен, что брови почти сходятся. — Все, что было раньше, стало казаться неважным. Я не думал, что останусь жив, неужели тебе не ясно?
Она кивает, хотя действительно не может осознать. Ноги у нее так замерзли, что пальцы ноют, словно на них кто-то наступил. Подол юбки покрылся ледяной коркой, и Дора чувствует, как отяжелела потемневшая ткань.
— Это была идея моего друга. Мы пили ром. Я сказал ему, что хочу покончить с этим, вот он и отправил то письмо. На следующий день его разорвало на куски. Я думал, что буду следующим. Прошу прощения, если это причинило тебе… лишние страдания.
В голове у Доры мутится, пальцы дрожат, под ребрами нарастает распирающий жар.
— Лишние страдания? — смеется она пронзительно и сама не узнает свой голос. — Я оплакивала тебя и ту жизнь, которую мы могли бы прожить. Господи, меня жалели, мне приносили соболезнования… Люди присылали открытки! — Она бросает в него письмо, и оно вяло падает на землю.
Чарльз рассеянно тычет в смятый листок носком ботинка, потом останавливается и, уже решительнее наступив на него, втаптывает в припорошенный снегом гравий.
— Через какое-то время я стал жалеть об этом обмане. Но какой смысл был встречаться с тобой, чтобы сказать: «Сюрприз, я жив, но не могу на тебе жениться»?
Каждое слово металлическим шипом впивается в кожу.
Чарльз смотрит на нее в упор, голос у него срывается. Дора замечает, что один глаз у него испещрен тоненькими красными ниточками.
— Прости, Дора, но я решил, что для тебя будет лучше, если я останусь мертвым.
— Лучше?
— Ни скандала, ни позора.
— Что?..
— Слушай, Дора, чего ты от меня хочешь? Уверяю, мне больше нечего предложить.
— Я убила три года, оплакивая тебя. Пока ты был… в Италии! Скажи, что мне помешает написать в твой колледж или в армию и обвинить тебя в мошенничестве? — Кажется, она кричит — она не знает, и ей все равно. — Если я расскажу отцу, он наверняка подаст на тебя в суд.
— Что бы ты ни пережила, это не так страшно, как то, что было там, так что давай не будем мериться страданиями. Мне и так есть из-за чего не спать по ночам, Дора, — есть вещи куда хуже.
Она оглушена. Это не ее Чарльз! Повисает пауза. Он бросает взгляд на луг, а затем снова начинает говорить. Лицо у него осунувшееся, на щеках проступили красно-белые пятна. Он как будто читает вслух заметку из газеты.
— Ты не станешь заявлять на меня, потому что это навлечет на тебя и на твою семью пересуды и насмешки. Будут говорить, что я инсценировал свою смерть, чтобы избавиться от неподобающей связи с дочерью фабриканта из ярмарочного городка.
— Так вот в чем дело?
Она должна была догадаться.
До них доносится далекий смех. Они вернулись к пруду, откуда начали свой путь. Чарльз наклоняется и поднимает пару коньков, которые она сперва не заметила. Закидывает их на плечо.
— Извини, мне пора. Меня ждут друзья.
— И это все? — спрашивает Дора.
Он не смотрит ей в глаза. Он выглядит на десять лет старше своих двадцати одного.
— Послушай, я знаю, это очень тяжело. Но, думаю, для нас обоих будет лучше, если мы больше не увидимся. Мне жаль. Правда.
Он кивает девушкам, стоящим под аркой, перелезает через забор и убегает на луг.
— Трус! — кричит Дора. Звуки смерзаются в крошечные кристаллики.
Она смотрит на подруг и качает головой. Они бросаются обнимать ее: Отто и Марианна — с боков, Беатрис — со спины.
19
Беатрис. Февраль 1918 года
В последний год войны восемнадцатилетняя Беатрис вступает в Женский добровольческий резерв. Она надеялась на что-нибудь увлекательное — например, связанное с ездой на мотоцикле, — и потому известие о назначении машинисткой в административный отдел ее несколько разочаровывает. Однако же она с гордостью надевает по утрам свою униформу: норфолкскую куртку цвета хаки и фетровую шляпу, демонстрирующую всем лондонцам (и особенно матери), что она, Беатрис, вносит свой вклад в общее дело. Она старается не думать о том, что ботинки с гетрами жмут, или о том, что вступление в резерв обошлось ей в четыре фунта. Дело того стоит.