Торопясь, пока не передумала, она сжимает свои длинные, до пояса, волосы в горсть и стягивает их под подбородком, повернув большой палец вверх, как будто держит зонтик. Другой рукой раз за разом щелкает ножницами, вгрызаясь ими в темные пряди, словно перерезает жесткие сухожилия в куске мяса. Длинные локоны блестящим ворохом падают на ноги, обтянутые чулками.
Все происходит в считаные минуты. Стрижка кажется несимметричной, рука покраснела и болит между большим и указательным пальцами. Никакого удовлетворения Дора не испытывает и тут же жалеет о сделанном. Ни на что она не способна, кроме банальностей. Мама расстроится, а потом придет в ярость. Дора собственными руками подарила ей то, что она теперь может хранить в своем арсенале неприятных воспоминаний до конца дней. Что эта глупая упрямица Дора сотворила со своей «красой и гордостью»!
Собирать волосы на удивление легко: по-прежнему скрученные в локоны, они не разлетелись вокруг. Вот странно — только что они были частью ее, а теперь лежат у ног, как чужие. Дора бросает их в корзину для мусора и гадает, что сделает с ними Мод — сожжет или, может, даже продаст? Она чувствует спокойную легкость, непривычный холодок на шее. Ну нет, плакать об этом она не станет: хватит с нее траура.
Дора вытаскивает из комода и шкафа платья, юбки, блузки, туфли, нижнее белье и скидывает в кучу на полу. Быстро, без церемоний, складывает каждую вещь, нагибаясь, распрямляясь и снова нагибаясь. А со складками пусть разбирается тот, кто будет распаковывать. Она бросает первые вещи на дно чемодана, и оттуда вспархивают пылинки. Кажется, что места стало меньше, — пожалуй, она слишком небрежно сворачивает вещи, но это ее не останавливает. Ей хочется придать ни разу не надетому корсету такой вид, будто его носили, но сил на это нет, и она укладывает его нетронутым, завернутым в папиросную бумагу. В тумбочке на дне ящика лежит недочитанный роман, подаренный Фрэнком на Рождество. Она оставит его в комнате отдыха. И последнее — студенческая мантия и мягкая шапочка. Дора снимает с шапочки пару прилипших длинных волосков и укладывает ее сверху.
Сбоку она запихивает книги, журналы, теннисную ракетку, хоккейное снаряжение и свой фланелевый халат, снятый с двери. Выдавливает воздух из тюбика крема для лица, плотно закручивает крышку и прячет в карман халата. Что делать с позолоченным зеркальцем, подарком матери? Дора заворачивает его в полотенце и засовывает сверток в правую боковую часть чемодана. Затем запускает руку в ворох платьев, проделывает между ними щелку и всовывает туда фотографию брата в рамке.
Она собирает в кучку оставшиеся вещи: павлинье перо (подарок Отто на день рождения), бутылку чернил, карту Оксфорда. Все это отойдет Марианне. Овсяное печенье и чайный сервиз она оставит Беатрис. Не решив, что делать с эссе и заметками, Дора смотрит в окно на свой велосипед, прислоненный к стене напротив, а затем бросает бумаги в чемодан сверху и пробует закрыть крышку. Дорины инициалы на ней до сих пор яркие, как будто краска еще свежая.
Слои ее жизни в чемодане — напластования пород — уже начинают спрессовываться в окаменелости.
Дора поворачивается к чемодану спиной, садится на крышку и с натугой захлопывает ее.
Только одно остается нетронутым — одинокая фотография на каминной полке. Дора бросает ее на угасающие угли камина и смотрит, как Чарльз дюйм за дюймом коробится и превращается в дым.
23
Дора. Лето 1917 года
У Доры всегда уходит пара дней на то, чтобы привыкнуть к пулеметной стрельбе. Но вот к ночным операциям она привыкнуть не может: каждый раз просыпается от звонкого стука сапог по гравийной дороге за окном. Ей уже трудно припомнить время, когда Беркхэмстед не был наводнен курсантами, марширующими по округе, роющими окопы и устраивающими учебные атаки на деревни. Эти молодые люди, которых горожане, тоскующие по ушедшим на фронт сыновьям, в большинстве своем принимают как родных, — офицеры, проходящие подготовку, и стоят они тут всего по три-четыре месяца. За этот срок они успевают оставить свой след: выпускают журналы, устраивают представления, заводят дружбу с местными ребятишками и собаками, строят собственную экономику. С последнего приезда Доры домой ее любимый магазинчик мануфактуры на Касл-стрит превратился в магазин мужской одежды и сапог, и таких в их маленьком городке насчитывается уже шесть.
Доре приятно осознавать, что она не отсиживается в укрытии, пока идет война. В Челтнемском женском колледже всех девочек учат таскать носилки и оказывать первую помощь. Ее бывший пансион переоборудован в госпиталь, и кабинет рисования теперь служит операционной. Дора старается поменьше думать об этом, иначе воображение невольно рисует окровавленную руку или ногу, лежащую на подставке мольберта, предназначенной для кисточек.