— Папа теперь говорит, что никогда больше не отпустит меня одну.
Я тихо хмыкнула, но без улыбки:
— Жестоко.
— Ага. Но я пока не стала спорить. Потом, когда восстановлюсь, разберёмся.
«Мда… Ксюша даже вся переломанная упрямится».
— А этого мужика, который меня сбил, — вдруг сказала она, не отрывая взгляда от потолка, — освободили. Типа я сама виновата. Родители пытались засудить его, подали заявление… но толку — ноль. Он отделается только компенсацией.
Она тяжело вздохнула, а потом с горечью добавила:
— Спасибо, конечно, что скорую вызвал и не оставил меня подыхать, но чёрт бы его побрал…
— Ох… Господи, Ксюш, мне так жаль, — в груди всё сжалось. — Какой же он… подонок.
Она едва заметно кивнула.
— Когда я узнала… — тихо сказала я, — чуть с ума не сошла. Подумала: если бы… если бы ты…
Слова застряли в горле. Ксюша отвернулась, но почти сразу прошептала:
— А я подумала, что никому не нужна. Что если бы я умерла — никто бы и не заметил.
Я резко сжала её руку.
— Нет. Не говори так. Мне — не всё равно. Слышишь?
Она медленно повернула ко мне голову.
Я искала хоть какие-то слова, чтобы её утешить. Всё звучало мелко и неуместно, но я выдохнула:
— Прости меня. Это всё из-за меня.
— Перестань… — слабо прошептала она, отводя взгляд. — Это же не ты была в той машине.
— Да, но если бы тогда Серёжа не сказал всего этого… ты бы не убежала из школы.
Глаза начало предательски щипать, в горле снова нарастал ком.
— Наверное, — у неё в глазах заблестели слёзы. — Но я не виню ни тебя, ни его.
Я чуть ослабила хватку — не потому что не верила, а потому что не могла осознать, как она вообще могла так говорить.
— Он приходил ко мне.
— Серёжа?
— Угу. На прошлой неделе. Когда уже почти закончилось время для посещений, — её голос был тихим, но ровным. — Он просил прощения.
На секунду замолчала, а потом добавила:
— Оль, я была уверена, что он не придёт. Что ему плевать, что он не считает себя ни в чём виноватым. В голове я тысячу раз прокручивала, как его посылаю. Но когда он действительно появился и произнёс это вслух… Я простила. Сразу.
В её взгляде уже не было боли — только усталость. Это уже была не та Ксюша. Это была взрослая, сильная Ксюша, которую я раньше не знала.
— Я очень устала. От всего этого дерьма, которое свалилось на меня. Я чуть не умерла. А теперь хочу жить. Просто жить и забыть всё, что было.
— Понимаю, — прошептала я.
Мне вдруг захотелось исчезнуть — уйти, не мешать, не напоминать о себе. Но Ксюша сама крепко сжала мою руку.
— Если он тебя любит, и ты любишь его — я желаю вам счастья. Только… пожалуйста, больше не впутывайте меня в свои отношения.
Я ошеломлённо посмотрела на неё и только прошептала:
— Больше никогда.
— Спасибо, — выдохнула она. — А теперь обними меня.
Я тут же прижалась к ней, едва сдерживая слёзы. В этих объятиях было всё: боль, страх, любовь, прощение и благодарность.
Я медленно отстранилась, смахивая слезу. Увидела, как Ксюшка сделала то же самое, и сказала:
— Но мы больше не встречаемся с Серёжей. Всё кончено.
— Да ладно тебе. Помиритесь, — отмахнулась она.
— Нет, — твёрдо ответила я. — Всё это было ошибкой.
— Ой… Нашлась, философ второго сорта.
Ксюша усмехнулась, а я всё ещё не могла поверить в её лёгкость.
— Забей. Серёжа хоть и идиот, но упрямый идиот. Придумает, как тебя переубедить. А если не догадается — ему подскажут, — она хитро улыбнулась, и я не смогла удержаться — закатила глаза, но тоже с улыбкой.
«Ну вот что она со мной делает?..»
— Ладно, давай больше не будем, — выдохнула я. — Расскажи лучше, как ты тут? К тебе кто-нибудь приходит? Людмила Михайловна сказала, что всем поставит двойки за четверть, если каждый не отметится.
— Серьёзно? — Ксюшка вдруг громко прыснула. На нас обернулись почти все в палате. — Ну теперь понятно, почему они все сюда прутся, — добавила она, скривившись с притворным возмущением.