Я опустила глаза, но не смогла сдержать улыбку. Сердце почему-то сжалось.
— Но ничего, — продолжил он и приобнял меня за плечо. — Вот когда мы приедем в Париж вдвоём, я тебя туда затащу. В Диснейленд. И ты не отвертишься.
— А если я откажусь?
— Тогда придётся нести тебя на руках до самого входа, — наклонился чуть ближе, шепнул: — Будем кататься, я буду держать тебя за руку и делать вид, что не слышу, как ты визжишь.
Он подмигнул, и мне вдруг показалось, что я действительно увижу этот момент — когда-нибудь. И да, я точно бы визжала, но зато — рядом с ним.
***
Третий, последний день в Париже начался с посещения Лувра. Этот музей — целая вселенная искусства, где можно потеряться на целый день, а лучше на неделю. Глаза разбегались от великолепия залов, скульптур, картин…
Но больше всего меня поразила толпа у Джоконды. Казалось, все туристы мира собрались в одном зале, чтобы увидеть её. Я с трудом пробралась вперёд, подняла телефон, и — щёлк! На фото вышла маленькая картина в зеленоватом полумраке.
— Вот теперь, когда я её увидела своими собственными глазами, я могу сказать, что она маленькая и зелёненькая, — сказала женщина из нашей группы.
Конечно, можно было бесконечно бродить по этим залам, любуясь искусством, но у нас было мало времени. Мы с мамой точно знали, что хотели увидеть: Венеру Милосскую — прекрасную и величественную, Нику Самофракийскую — лёгкую, словно парящую в воздухе. Долго разглядывали французскую живопись, затаив дыхание, рассматривали скульптуры рабов Микеланджело и почти живой мрамор «Амура и Психеи» Антонио Кановы. А потом спустились вниз и посмотрели на средневековые стены Лувра — то, с чего всё начиналось.
Пока мы с мамой восхищённо бродили по залам Лувра, Серёжа заметно заскучал. Он честно пытался интересоваться искусством — смотрел, кивал, хмурил лоб у картин, даже что-то бормотал про «интересный свет» в натюрморте. Но когда я в третий раз утащила его к скульптурам, шепнул:
— Слушай, а ты уверена, что это не пытка для туристов?
Я прыснула со смеху.
— Это Лувр! Здесь дышит история.
— Я уже всё, надышался. Ещё чуть-чуть, и у меня глаза станут такими же стеклянными, как у тех мраморных ребят.
Он показал на статую и состроил страдальческое лицо.
Мама бросила на нас строгий, но весёлый взгляд.
— Терпи, искусство облагораживает.
— Если я стану благороднее, чем сейчас, меня не пустят обратно в Россию, — проворчал Серёжа и тихонько добавил мне на ухо: — Я бы лучше сейчас сидел с тобой где-нибудь в кафе с круассанами.
Я улыбнулась и, честно говоря, тоже была бы не против.
После нескольких часов в музее мы наконец вышли наружу, к знаменитым стеклянным пирамидам. Фотографии, смех, солнечный свет, отражённый в стекле… Затем мы прошли через арку Каррузель в сад Тюильри. Там время словно замедлилось: гуляющие парижане, неспешный ритм города.
Но наш ритм был другим. Время неумолимо двигалось вперёд, и вскоре вся группа собралась в кафе. Обед прошёл в тёплой атмосфере — все делились впечатлениями, смеялись, обсуждали, кто что успел увидеть, а что осталось на «следующий раз».
Часам к четырём автобус покидал Париж.
— До встречи, Париж! — кричали мы все, махая городу из окон.
«Прощай» никто не говорил — это слово было неуместно. Каждый знал: сюда нужно вернуться.
Когда автобус выехал за пределы города, я почувствовала, как по щеке скатилась слеза, но на губах была улыбка. Серёжа мягко обнял меня за плечи и поцеловал в висок, ничего не говоря.
Моя мечта сбылась. И сказать, что я была счастлива — значит, не сказать ничего.
Глава 38
Рано утром мы прибыли в Бельгию, в удивительный средневековый город Брюгге. Узкие мощёные улочки, старинные дома с причудливыми крышами, каналы, отражающие в воде очертания вековых зданий… Если где-то и можно почувствовать дыхание прошлого, так это здесь.
После Парижа казалось, что больше ничего не впечатлит. Мы были усталые, переполненные эмоциями и даже немного пресыщенные. Даже мама, обычно неутомимая в своих попытках запечатлеть каждую деталь, вдруг объявила, что фотоаппарат нужно поберечь — память вот-вот закончится.