— Блин… Вы не знали… — он сглотнул, сжал губы.
Серёжа сделал шаг ближе, голос его прозвучал жёстко:
— Что случилось? Он?..
— Да, — коротко ответил Максим. — Передоз…
Слово ударило в виски, как молотком. Мир вокруг смазался, словно его накрыли мутным стеклом.
— Когда? — вырвалось у меня чужим, ледяным голосом.
— В марте.
Серёжа выругался сквозь зубы и опустил голову. Макс тяжело вздохнул.
— Давайте не будем сейчас, ладно? — глухо сказал он. — Может, созвонимся, встретимся. Погуляем как-нибудь. А то мне пора.
— Ладно, — Нагимов кивнул, протянул руку. — Удачи тебе.
— И вам, — Макс пожал его ладонь, коротко взглянул на меня. — Пока, Оль…
Я не смогла выдавить ни слова, только кивнула. Он развернулся и быстро зашагал прочь.
Мы с Серёжей остались стоять на месте. Колёса велосипедов блестели от капель дождя, радуга в небе всё ещё переливалась, но для меня всё вокруг будто обесцветилось.
— Поехали? — тихо спросил он.
Я не ответила, лишь сильнее вцепилась в руль.
— Боже… — сорвалось с моих губ еле слышно.
Веки налились тяжестью, и только когда моргнула, поняла — слёзы катятся сами, бесконтрольно.
Серёжа молча слез с велосипеда, подошёл и крепко обнял меня.
— Оль, не здесь, — глухо сказал. — Поехали домой.
Я кивнула, стиснула зубы: «Осталось немного. Не здесь. Дома. Только дома».
Мы ехали молча. Серёжа то и дело бросал на меня короткие взгляды, а я смотрела вперёд, но перед глазами всплывал совсем другой день.
Шумный гараж. Запах пыли и дешёвых сигарет. Дима позвал меня на репетицию их группы. Матвей сидит за барабанами — весь такой сосредоточенный, ритмичный, полностью в своей стихии. Я слежу за его лёгкими, уверенными движениями. Он покачивает головой в такт музыке. Они весело спорят о том, кто и где сбился с ритма.
«А теперь его нет. Не могу поверить. Не укладывается в голове».
Глупо. Мы же почти не общались. Но осознание того, что он больше никогда не сядет за барабаны, разрывало изнутри.
Мы вошли в квартиру. Я медленно прошла в гостиную и, опустившись на диван, закрыла лицо руками. А потом… разрыдалась. Серёжа сел рядом. Я увидела, что его глаза тоже блестели.
«Он ведь знал его лучше, чем я. Гораздо лучше. Но если мне так больно… что сейчас чувствует семья Матвея? Лучшие друзья? Как Дима и Максим пережили это?»
Серёжа крепко прижал меня к себе, его ладонь легла мне на затылок, пальцы осторожно перебирали волосы. Его дыхание сбивалось, будто он сам едва справлялся с нахлынувшими мыслями. Он не сказал ни слова, не злился на мои слёзы, как в парке — только обнимал.
За окном медленно гасло небо: от яркой весенней синевы оно стало мягко-розовым, потом тянулось в тёмно-фиолетовый, а затем совсем утонуло во мраке. Свет в гостиной мы не зажгли, и комната постепенно погрузилась в полумрак.
Я то прижималась к Серёже крепче, то, наоборот, ослабляла хватку, утирала ладонью мокрое лицо, а потом снова возвращалась в его объятия. Он каждый раз обхватывал меня так же бережно и уверенно. Его руки скользили по моим волосам, по спине, иногда он чуть сильнее сжимал плечи. Он не находил слов. В его взгляде была только усталость, тревога и немой отклик на мою боль. Иногда он глубоко вздыхал, но тут же снова прятал меня у себя на груди, укачивая в этом молчаливом ритме.
В какой-то момент Серёжа осторожно отстранился, посмотрел на меня и тихо спросил:
— Может, поешь что-нибудь? Я что-нибудь приготовлю.
Я лишь отрицательно покачала головой. Горло было так сжато, что сама мысль о еде казалась чужой.
— Тогда чай? — предложил он чуть позже.
Но я снова молча помотала головой, сжимая пальцы в его футболке.
Он не настаивал — только снова прижал к себе, поглаживая по волосам и спине, иногда тихо шептал что-то успокаивающее.
Я постепенно вымоталась. Слёзы то катились по щекам, то иссякали, оставляя после себя тяжёлую пустоту. Даже не заметила, как веки стали тяжелеть. Последнее, что ощутила — это тёплая ладонь Серёжи на моём плече, его ровное дыхание у виска, и то, как он всё так же не отпускал меня из объятий.