Внутри что-то будто оборвалось, а она продолжила:
— Тройка за последнюю контрольную… Да и самостоятельные ты неважно писала. А вот годовая… Какие у тебя были оценки за предыдущие четверти?
— Четыре, три, четыре, — робко ответила я.
— И последняя три. Хм… — она задумалась.
«Что тут думать-то? Три — так три! Хватит трепать мне нервы!»
— Поставлю тебе четвёрку итоговую.
— Ч-что? — еле выговорила я. — Ч-четыре?
— Да-да. Иди на место.
Я медленно повернулась, с квадратными глазами, и с трудом передвигая ноги, пошла обратно.
— Поздравляю! — первой воскликнула Лиля.
— Ну ты даёшь, Оль! — крикнул Мишка и хлопнул по парте.
— Да уж, четвёрка из воздуха, — фыркнул Костя, но на лице мелькнула улыбка. — Скажи спасибо, что у тебя глаза щенячьи.
Серёжка обнял меня и поцеловал в волосы.
— А ты переживала, — пробормотал он, улыбаясь.
«Ух… У меня всего одна тройка за год — и то по английскому, который я терпеть не могу. Я так рада! А мама-то как обрадуется!»
***
Тридцать первого мая в девять утра всех учеников собрали в классах. В воздухе висело напряжение, пробирающее до костей. А я была на удивление спокойна — всё, что действительно было важно, уже знала.
В этот момент я могла думать только о Серёже и о том, что он пообещал провести весь день со мной — неважно как и где, главное, рядом.
Этот дурацкий месяц… Почему я так остро реагировала?
Люди расстаются на годы, уезжают в другие страны, порой не имея даже возможности позвонить… и ведь как-то живут. Так почему было так больно? Почему внутри скручивался этот тугой узел, когда я думала, что уже ночью Серёжа уедет?
Я ведь знала, что всё будет хорошо. Знала, что через тридцать дней мы встретимся. Но тревога не уходила. В голове пульсировал страх, что та тонкая красная нить, что связывала нас, может оборваться в любой момент.
«Да, мы будем писать друг другу, будем созваниваться… но будет ли этого достаточно? Если бы он любил меня, мне было бы легче. А я… я ему просто нравлюсь».
Снова и снова возвращалась к этой мысли, накручивая себя.
«Неужели после всего, что было — наших слов, касаний, эмоций — я для него всего лишь симпатия?.. Это невыносимо. Не хочу так думать».
Всё это время мы виделись только благодаря школе.
«А что будет, когда школы не станет между нами? — терзалась я. — Разве мы будем так же общаться, если он уедет? Я же просто нравлюсь ему. Зачем я ему? Правильно. Незачем. Он меня не любит. Это не взаимная любовь».
Но цеплялась за надежду, как за соломинку.
«Пусть всё, что у нас было, не пустяк. Пусть эти пять месяцев что-то значат для него».
Я так хотела верить, что этот упрямый, смешной, дорогой мне болван, которого встретила в автобусе седьмого сентября, изменился, стал лучше, что я смогла его поменять — хоть чуть-чуть.
Не знаю зачем, почему… но одно понимала всегда — он был мне нужен, потому что стал частью меня самой.
«Я люблю его всем сердцем. И пусть он уезжает… я так сильно хочу, чтобы он вернулся».
После школы мы пошли ко мне домой. Родителей не было — они работали. В гостиной я устроилась на коленях Серёжи, обвив руками шею.
— Ты же вернёшься ко мне? — голос предательски дрожал.
Его глаза были спокойными, но это спокойствие почему-то только сильнее тревожило меня.
— Эй, — он мягко убрал выбившуюся прядь волос за моё ухо, пальцами слегка коснувшись кожи, отчего по спине побежали мурашки. — Куда я денусь, мась? Конечно, вернусь, — улыбнулся так уверенно, будто это само собой разумеется.
Я уткнулась носом в его шею и выдохнула едва слышно:
— Может, ты всё-таки не поедешь? Ну, останься со мной…
«Я эгоистка. Настоящая эгоистка. Так нельзя. Нельзя держать человека, если он сам хочет уйти. Тем более, он ведь не навсегда уходит. Но всё равно… сейчас я хочу быть эгоисткой. Потому что чувствую: моё счастье ускользает».
Серёжа чуть усмехнулся, качнув головой.
— Ты как маленькая, Оль. Я ж не на край света уезжаю. Просто к ребятам, развеяться.