В трубке повисла короткая, мучительная тишина — всего две секунды.
— И я тебя…
Связь оборвалась.
Я медленно опустила телефон на колени, но в ушах всё ещё звенели его слова.
Сердце билось так сильно, что я прижала ладонь к груди, словно пытаясь его успокоить, но оно не успокаивалось. И мне это нравилось.
Бонусная глава
Эта девчонка с длинными русыми волосами и зелёными, как изумруды, глазами, перевернула весь мой мир. Я даже не думал, что какой-то человек вообще может стать настолько важным.
Сначала мне просто нравилось, как она улыбается, как смеётся с каждой моей глупой шутки. Как краснеет, когда я специально дразню её, чтобы снова увидеть этот румянец.
А потом мне даже начало нравиться, как она злится. Когда топает ногой, хмурит брови, бьёт кулаком в мою грудь, бурчит под нос. Смешная. Маленький хомячок, который злится, но всё равно не может быть страшным.
И с каждым днём я ловил себя на том, что жду от неё хоть что-то — смс, взгляд, прикосновение. Даже банальное «доброе утро» могло спасти мой день. А когда она поднимала на меня глаза... сердце как-то по-дурацки замирало.
Я долго не мог признаться ей в любви. Я ведь никогда никого не любил. Семья — не в счёт.
Мама всегда опекала меня, особенно после травмы в семь лет. А батя… батя был как армия в человеческом обличии: кровать заправь, мусор вынеси, порядок во всём. Командир на работе, командир дома, не отец. От него я ни разу не слышал слова «люблю» — только короткие приказы, без права на возражение. Он требовал, чтобы я не спорил, не дерзил, учился на пятёрки и слушался во всём. Будто я не сын ему, а солдат на срочной. Молчать, терпеть, делать, как сказано — вот и весь урок жизни, который он мне дал.
Может, поэтому я и сам не умел говорить о чувствах. Мужик же не ноет, да? Чувства — слабость. Так мне вбили.
Но я видел, что любовь существует. Видел в маме. В том, как она ждала отца после каждой командировки, как готовила ему еду, даже когда валилась с ног после смены в «скорой». Она всю жизнь таскала этот крест. И ради него, и ради нас с сестрой.
А я... просто не хотел её подвести. Учился, участвовал в олимпиадах, старался быть «тем самым сыном». И всё это рухнуло, когда мы переехали в Воронеж.
Я немного рассказал Оле, но она не знает всей правды.
Там я... сорвался. Попал в компанию Дэна и Марины — они уже давно положили болт на всё. Курили, бухали, матерились, слушали дабстеп, спорили с любым прохожим. И мне казалось, что вот она — свобода.
Втянулся быстро — курево, алкоголь, девчонки, и всё остальное, чего не должен пробовать подросток.
Мама тогда чуть с ума не сошла. Её «пай-мальчик» превратился в какого-то чужого — возвращался домой под утро, хамил, жил наперекор всему миру.
И в тот раз она настояла на переезде — новый город, новая школа, новый я. Типа шанс начать с чистого листа. Только она не понимала, что из головы этот хаос уже не выкинешь.
Я рассказал Оле лишь часть всего этого, потому что если бы сказал всё — она бы точно отвернулась. Не стала бы смотреть на меня так, как раньше. И, может, не дала бы уехать. А я тогда всё ещё думал, что сам себе хозяин. «Родители запрещают — пофиг, я решаю». И если бы она начала меня отговаривать, я бы только взбесился.
Но, блин… она не злилась. Она просто плакала. И это убивало сильнее любых слов.
Оля легко говорила «люблю». А я не умел.
Для неё любовь — это смех, прогулки, поцелуи, переписки до ночи, музыка в наушниках на двоих.
Но этого мало.
Любовь — это когда тебя не держат, но и не отпускают. И она меня не держала, когда я сбегал в Воронеж. Хотя я сбегал не от неё, а от себя. Но и отпускать не хотела, и от этого рвало изнутри.
Любовь — это когда можешь быть собой, со всем своим дурным характером, и не бояться, что тебя бросят после первой тупости. Когда знаешь, что тебя примут, даже если ты опять что-то ляпнешь не то.
А ещё это страсть, сильное желание. И у меня оно к ней было. Такое, что я держался из последних сил. С января — с того самого вечера, когда учил её целоваться.
Боже… эта девчонка так волновалась. Щёки горели, глаза блестели, а я — придурок — шутил, грязно, специально, лишь бы её подколоть и смутить. Хорошо хоть, она тогда не поняла, что я имел в виду.