— Надо понять, отчего она так рвется за «Воблой», — от холода ее голос звучал хрипло, как у старого небохода-курильщика, — Неужто ее так притягивает магия корабля?
— Из нас двоих на ведьму ты похожа больше, — проворчал голем, колотя себя в бронированный нагрудник, чтоб сбить свежую наледь, — Тебе и судить, что эта чертова селедка нашла в «Вобле»!
— Марево любит чары… Оно самое — океан испорченных чар. Но вдруг здесь что-то другое?
— Не знаю, как у тебя, а у меня уже все шестерни в голове замерзли, — пожаловался Дядюшка Крунч, — Если ей нужен не корабль, значит, что-то, что находится на нем. Учитывая то, что трюм у нас пуст…
— Акулье зелье! — Корди широко распахнула глаза, — Это единственное, о чем харибда точно знает.
— Но мы ведь отмылись в шторме и…
— Это не акула, ты сам говорил. Акула давно отстала бы. Но харибда запомнила вкус зелья и запомнила, откуда оно упало. Ты понимаешь, что это значит, дядюшка?
Абордажный голем со скрежетом развел и свел руки. Намерзающий на панцире лед лишал его подвижности.
— Ни черта не понимаю, рыбеха.
Корди захотелось улыбнуться, но губы слишком замерзли.
— Это означает, что у нее есть разум.
— Что с того?
Корди нетерпеливо топнула ногой по палубе. Получилось не очень убедительно, но хотя бы примороженным пальцам на какое-то время вернулась чувствительность.
— Магия и разум! Лучшие ведьмы Унии годами спорят о том, может ли разум возникнуть сам собой, в переплетении случайных чар! Даже не представляешь, какие споры бушевали! Одни утверждали, что это невозможно, как невозможно представить, что капли дождя нарисуют на палубе контур человеческого портрета. А другие кричали, что когда чары нахлестываются друг на друга с бесконечным переусложнением, рано или поздно процесс взаимодействия станет так сложен, что в нем сами собой возникнут условно мыслящие структуры!..
Забывшись, Корди сама не заметила, что использует слова, которых, как она думала, даже не помнит. Оказалось, помнит. Не хуже, чем запах мела и пустые гулкие коридоры. И форменное платье с колючим накрахмаленным воротником. И лицо госпожи ректора, висящее в пустоте перед ней…
— Ты этого всего в обычном приюте нахваталась?
Опомнившись, Корди обнаружила, что Дядюшка Крунч внимательно разглядывает ее своими линзами. Тронутые изморозью, они выглядели не очень-то дружелюбно, даже подозрительно.
Корди попыталась издать непринужденный смешок.
— Слово здесь, слово там… Никогда не знаешь, чего ветер на хвосте принесет, так ведь?
К ее облегчению, абордажный голем не стал излишне сосредотачиваться на ее словах. Возможно, у него были более серьезные проблемы, чем болтовня юной ведьмы. Например, нагоняющее корабль чудовище…
— А я, стало быть, не разумный, а?
От его скрипучей усмешки Корди стало стыдно.
— Ты — это совсем другое… — пробормотала она, — Тебя таким и замышляли. «Малефакс» вон тоже разумный… иногда. Но вас обоих специально такими сделали, наложили определенные сложные чары, сформировали характер, рефлексы, мышление…
— Сформировали, значит…
Впервые за два года, проведенные на борту «Воблы», Корди не понимала, с каким выражением это произнес Дядюшка Крунч. Его голос, лишенный человеческих интонаций, хриплый и перемежающийся скрежетом поршней, не так-то просто было разобрать, но раньше ей всегда это удавалось. Несмотря на то, что Дядюшка Крунч вечно старался выглядеть суровым и самоуверенным, она знала, как много на самом деле у этого механического голоса оттенков и звучаний. Но сейчас…
— Я ведь рассказывал тебе истории про Восточного Хуракана и пиратскую жизнь, а, рыбеха?
— Еще как! — поспешила подтвердить ведьма, — Целую кучу.
— Но я никогда не рассказывал о том, как поступил к нему на службу, верно?
Корди смутилась, сама не зная, отчего. Будь вокруг не так холодно, она сорвала бы шляпу и теребила ее в руках — иногда это помогало вернуть уверенность.
— Не рассказывал, — согласилась она, — Но мы думали, что когда-нибудь расскажешь.
Голем медленно кивнул.
— Рано или поздно расскажу. И тебе и Ринриетте и прочим…
— Мы подумали… То есть, мы со Шму думали, что ты и сам мог этого не помнить. Раз Восточный Хуракан стер тебе память о последнем рейсе, он мог и ту тоже стереть, правда ведь?
— Только не об этом, рыбеха. Когда-нибудь я расскажу и эту историю. Тебе, Ринриетте, Шму и… прочим. Дело в том, что это непростая история. И каждый раз, когда я хочу к ней подступиться… Неважно. Так до чего ты додумалась?