— А что это за… мечта?
— О, — офицер-ихтиолог задумалась. Кажется, глубоко — льдистые глаза замерцали, утратив всю остроту, — Я хотела быть небоходом. Как вы, как ваша капитанесса. Бороздить ветра, у которых нет даже названий, покорять головокружительные высоты, спасаться бегством от чудовищ из Марева, делить пополам последний сухарь… Я знала, что могу добиться ее исполнения, надо лишь проявить настойчивость, а настойчивости у меня хватало…
— Но вы не…
— Нет. Я так и не стала небоходом, как видишь. Настоящим небоходом. Редкие выходы в небо на крошечном кораблике не в счет, да и того теперь нет… В тот момент, когда мечта была так близко, я вдруг испугалась ее. Предпочла быть ближе к твердой земле. Мой дед часто говорил, что деревья растут только потому, что могут схватиться корнями за землю, вот почему в небесном океане растут только водоросли. Так что я отрастила корни и впилась ими в землю изо всех сил.
Линдра попыталась улыбнуться вновь, но не смогла. В отличие от Габерона, ее запас улыбок, похоже, был ограничен и уже порядком истощен.
— Ужасная глупость, да?
Шму не знала, ждут ли от нее ответ. Но Линдра продолжала молчать, глядя в пустоту, а это, видимо, значило, что время что-то сказать.
— Почему? — робко спросила Шму, не решаясь смотреть на собеседницу, но чувствуя плечом ее молчаливое присутствие, — Почему вы не стали небоходом?
— Сама не знаю, — Линдре удалось-таки вновь улыбнуться, но эта улыбка выглядела беспомощной и бледной, жалкой тенью ее настоящей улыбки, — Возможно, дело в деде. Он и слышать не хотел, чтоб его любимая внучка сделалась небоходом. А может… Может, дело в небе. В какой-то миг я его возненавидела.
— Почему? — невольно вырвалось у Шму.
— Оно кое-что забрало у меня. Кое-что очень важное. Коварно, без предупреждения.
— Кого? — прошептала Шму, хоть и так догадывалась.
Подобным тоном не говорят о любимой игрушке или золотом колечке.
— Человека. Одного очень близкого мне человека. Нет, он не погиб, не рухнул в Марево, ничего подобного. Просто в один прекрасный миг он без предупреждения поднялся в небо и растворился там без следа. Обычное предательство. А ведь у него были на удивление мощные корни, как раз во вкусе моего деда…
— Я… мне… жаль, — едва выдавила Шму.
— Не обращай внимания. Такие истории в воздушном океане случаются на каждом шагу, особенно с юными ветреными студентками вроде меня. Но это предательство отравило мою мечту. С тех пор я не могла без содрогания смотреть в небо. Каждый раз, стоило мне запрокинуть голову, я видела ее лицо. Глупо, неправда ли?
— Ее?..
Линдра сделала вид, что не услышала.
— Я просто хотела сказать, что… Знаешь, нас часто убеждают в том, что со страхом нужно сражаться. Что он сродни противнику, с которым надо скрестить клинки. Просто в один день надо набраться храбрости и дать ему бой. Одолеть, пусть даже огромной ценой. Но люди, которые так говорят, ровным счетом ничего не знают о страхе. О настоящем страхе.
Да, подумала Шму, не знают.
— С настоящим страхом невозможно сражаться. Он живет внутри тебя, ты — его дом, его плоть и кровь. И он будет с тобой всю жизнь, как бы ты ни храбрилась или не убеждала себя в том, что все решит один-единственный поединок. С некоторыми страхами приходится учиться жить. Находить общий язык, делить территорию, договариваться. Иногда для этого требуется чертовски много сил — так много, что не снилось ни одному храбрецу.
Чертовски много сил, мысленно согласилась Шму. Ты даже не представляешь, Линдра Драммонд, как много…
— Меня мои страхи донимают лишь в минуты слабости. А ты живешь с ними уже очень-очень давно, верно? Я даже не могу представить, сколько сил для этого требуется. Ты трусиха, Шму. Ты самая ужасная трусиха из всех, что я когда-либо видела. А еще ты самая сильная трусиха из всех, которые когда-либо выходили в небесный океан. Поэтому я тебе даже немножко завидую.
Смущенно улыбнувшись, Линдра осторожно протянула руку к Шму. Так осторожно, словно собиралась коснуться взведенной мины и, в сущности, была недалека от этого. От одной только мысли о том, что эта рука сейчас ляжет ей на плечо, Шму сделалось дурно. Только Корди могла коснуться ее, и то, очень-очень осторожно, но даже ее прикосновение казалось Шму прикосновением раскаленного металла.
Линдра была не такая. Она была уверенной в себе, собранной и холодной, как подобает каледонийскому офицеру, но в глубине ее глаз, которые иногда казались почти прозрачными, Шму мерещилось что-то знакомое. Быть может, там, в холодном хрустале офицерских глаз, был запечатан свой страх, который она безошибочно распознала. И этот страх вдруг сблизил их, двух совсем разных людей, стоящих на палубе и окруженных зловещей густой ночью. Настолько, что Шму вдруг решила не отступать, когда рука Линдры коснется ее плеча.