Каждый шаг давался неимоверной ценой, и дело здесь было не в том, что все отсеки трюма были завалены старым никчемным хламом. Шму чувствовала, будто какая-то сила шепчет ей сразу в оба уха, сила, похожая на бесплотный голос гомункула, плывущий по воздуху, но не касающийся его. И хоть голос этот был тревожный, жуткий, он пробуждал внутри Шму что-то, чему постепенно отзывались ее собственные мысли, складываясь в новые, неожиданные и пугающие, формы. Шму даже не сразу поняла, что это.
Воспоминания. Они сплетались из тончайших ниток, подобно тому, как толстые корабельные канаты сплетаются из волокон. И каждый такой канат, возникший на том месте, где прежде безраздельно властвовала Пустота, приковывал ее к какому-то крошечному кусочку ее прошлого. Того прошлого, которое должно было давным-давно раствориться без остатка.
Из небытия вдруг возник остров Сестер Пустоты — голый кусок гранитной скалы, парящий где-то на недосягаемой высоте, в облаках едкого тумана. Лица послушниц — пустые, отрешенные, мертвые, словно кто-то взял губку, обмакнул в Марево, и стер с них все живое, человеческое. Шму задохнулась от ужаса и едва не рухнула на колени прямо посреди трюма.
— Не надо!
Но было поздно.
Воспоминания наваливались на нее, точно валуны, и каждое новое разбивало вдребезги весь мир. Она вспомнила изматывающие тренировки, после которых человек даже не стонет, а молча валится на соломенный матрас. Ужасную боль в пальцах, которые днями напролет учатся проламывать доски и под конец становятся твердыми, как гвозди. Постоянный голод, делающий из людей подобие слепо движущихся големов. Ведьминские зелья, которые их заставляли пить — полынно-горькие, выворачивающие наизнанку…
Их заставляли неделями сидеть в непроглядной темноте или, напротив, смотреть на солнце до тех пор, пока перед глазами не сделается черно. Часами балансировать на краю пропасти и изводить друг друга в коротких безжалостных поединках. Охотиться на скатов-шипохвостов с голыми руками и есть сырые водоросли…
Они ломались. Сперва Пустота завладевала их глазами — взгляд делался бесцветным, прозрачным, устремленным в никуда. Потом Пустота пожирала их помыслы и воспоминания. В какой-то миг становилось легче — измочаленное постоянными нагрузками и избиениями тело переставало дрожать в ознобе, по ночам слезы переставали течь из глаз — и Шму забывалась тревожным, похожим на падение в бездну, сном.
Тяжелее всего поначалу было засыпать. Камни безжалостно давили сквозь тонкую подстилку из высушенных водорослей, измученное тело немилосердно стонало, желудок подводило от голода, а страх и отчаянье грызли изнутри как остервеневшие пираньи. Плакать было запрещено, за этим следовало наказание, и Шму, лежа в темноте, беззвучно хныкала, уткнувшись лицом в жесткие вечно влажные водоросли. Здесь, среди людей с ничего не выражающими глазами и движениями, похожими на резкие механические движения часовых фигур, она чувствовала себя подвешенной в пустоте. Чтоб не было так мучительно вспоминать, она каждый раз, после молитвы Розе, вспоминала то, что оставила в своей предыдущей жизни. Фамильный остров фон Шмайлензингеров, старый, бесформенный и осыпающийся с каждым годом. Замок с его огромными неуклюжими фронтонами, гулкими коридорами и пустыми залами. И золотых рыбок, смешно хлопающих ртами…
Однажды она не подумала перед сном о доме и золотых рыбках — сил не оставалось даже на это. В тот день внутри нее поселилась Пустота — маленький кусочек Пустоты. С каждым днем он разрастался, прикрывая собой дурные мысли, боль и страхи, одновременно скрадывая и четкость воспоминаний.
Фамильный остров фон Шмайлензингеров отдалялся все дальше и дальше, прикрываясь густыми облаками, пока не стал туманным образом, похожим на кем-то рассказанную историю или зыбкое сновидение… К тому моменту это уже не казалось ей важным. Пустота открыла ей куда более важные вещи.