Что говорил «Малефакс» перед тем, как пропал? Нужно уничтожить водоросли. Все правильно. Они — тот яд, из-за которого «Вобла» превратилась в один огромный ночной кошмар, летящий в небесах под парусами. Уничтожить… Но как уничтожить десять тонн сухого ядовитого зелья?
Сжечь! Мысль блеснула и погасла, точно яркая нить молнии в непроглядных облаках. Только самоубийца может устроить пожар на корабле. Кроме того, даже если она решится на это и отыщет где-то огниво, огромное облако высвобожденного дыма наверняка погубит корабль вернее, чем взрыв магического котла. «Вобла» попросту не сможет впитать в себя столько яда…
Все новые и новые предметы стягивались невидимой силой в центр трюма. Обломки стульев теперь парили вместе с черепками разбитой посуды, обрывки канатов переплетались с грязной ветошью и бумажными обрезками. Это уже не было облаком, от которого можно было отмахнуться. Это было огромной массой, парящей в воздухе, массой, внутри которой закручивались какие-то свои течения и от которой Шму пробирало морозом до самых костей — точно кто-то воткнул в нее разом сотни ледяных иголочек из чистого серебра.
Выбросить всю отраву за борт!.. Отличная мысль, горько сказала она сама себе, вот только в трюме «Воблы» нет люков. И даже если мне удастся подать канат через трюмную шахту наверх… Мысль была нелепа и смешна. Сколько времени уйдет у экипажа, едва держащегося на ногах, чтоб поднять на верхнюю палубу десять тонн сушеных водорослей? Много. Куда больше, чем потребуется заточенному в недрах корабля кошмару, чтоб сожрать ее саму с потрохами.
«Держись, Шму, — попросила она саму себя, чувствуя, как подгибаются колени, — Это твой собственный страх. Ты можешь жить с ним. Ты…»
Обломки досок, инструменты, ореховая скорлупа, рыболовные сети, обрывки одежды и снастей, консервные банки, старые орудийные банники, истлевшие платки, бечевки, крышки от бочек — все это кружилось над палубой по какой-то сложной, глазом не угадываемой схеме, превращаясь во что-то огромное, пугающее и бесконечно чуждое человеческой природе. Буйство самого Марева, отлитое в материальную форму. Живой вызов всем существующим законам и принципам…
Шму слишком поздно поняла, какова цель последней трансформации. А когда поняла, оказалось поздно. Из серой пыли, деревянных обломков и сора сложилась человеческая голова. Старая подгнившая мешковина стала волосами, прекрасно передав оттенок благородной седины. Осколки иллюминатора, сложившись подобно мозаике, стали глазами. Обнажившийся рот усмехнулся проржавевшими пластинами кирас.
— Здравствуй, Кларамон Орна Криттен.
Он был огромен, ростом в восемь футов. Его тело было антропоморфным, но вместе с тем искаженным, словно слепой скульптор, имея основу для статуи, наугад складывал второстепенные детали. Некоторые части тела казались гипертрофированными, некоторые — наоборот, уменьшенными или выгнутыми под неестественным углом. Руки выглядели на удивление массивными, когда они шевелились, предметы, составлявшие их кости, скрежетали друг о друга. На фоне этого существа Шму показалась самой себе согнутой травинкой.
— Здравствуй, отец, — пробормотала она едва шевелящимся языком.
Он прищурился — захрустело стекло, из которого состояли его глаза.
— Может, мне лучше называть тебя Шму? Кажется, это имя ты выбрала вместо того, которым мы с матерью тебя нарекли?
Ее имя… Кларамон Орна Криттен фон Шмайлензингер. Ее имя было громоздким и старомодным, подобно их фамильному острову, оно тоже осыпалось со временем, теряя куски, пока не сократилось до одного крошечного слога.
Взгляд существа был ужасен. От прикосновения этого взгляда Шму почувствовала, что ее собственная кожа начинает тлеть. Всего лишь иллюзия, попыталась убедить она сама себя, просто еще одно проявление страха.
— Я… Я не помнила своего настоящего имени.
— Ты бросила собственное имя. Имя своих предков.
Шму вдруг показалось, что кроме них двоих на тесной нижней палубе есть еще кто-то. Она вдруг услышала чей-то голос, мягко нашептывающий:
«Это не твой отец. Это твой страх. Это не твой отец. Не смотри на него. Не думай о нем. Не отвечай ему. Он ищет щели в твоей обороне, как карпы ищут щели, чтоб укрыться в них…»
Не голос даже, а зыбкий ветерок, скользящий между черными окостеневшими громадами ее собственных мыслей.
— Я не виновата! — торопливо выкрикнула она
Много лет она мечтала, чтоб отец взглянул на нее. Но сейчас взгляд его глаз, состоящих из осколков стекла, был невыносим. Шму почувствовала, как в уголках глаз скапливается обжигающая, как кислота, влага.