— Ты не можешь знать, где Восьмое Небо. Мы искали его семь лет, слышишь? Потрошили облака, поднимались на сверхвысокие…
Тренч покачал головой.
— Все это время вы искали не там, где надо. Честно говоря, я и сам не знал, где надо, но так уж вышло, что я нашел подсказку.
На бледном лице капитанессы возникли быстро расширяющиеся алые пятна.
— Подсказку? Где? На этом корабле? Это было на нижних палубах, да?
— Не совсем. Это может выглядеть странно, но… — Тренч сунул руки в карманы плаща, — В общем, я расскажу все. Может, этот след куда-то да приведет. А если нет… Тогда швырните меня в шлюпку вслед за всеми.
Абордажная сабля выползла из ножен с леденящим душу скрежетом вместо мелодичного, похожего на отзвук ветра в парусах, шипения стали. Возможно, оттого, что капитанская рука ощутимо подрагивала.
— Это мой клад. Ты не смеешь прятать его от меня.
— Ринни, не горячись, — Габерон стал на удивление серьезен, — Вспомни, что я говорил. Почти наверняка никакого клада и нет. Тебе ли не знать, сколько глупых слухов крутится в воздушном океане!
— Клад есть, — отчеканила Алая Шельма, — «Аргест». Мой дед спрятал его, чтоб он не достался Унии. Завещал мне. И я хочу знать, где это чертово Восьмое Небо.
Тренч сглотнул. Лезвие абордажной сабли почти вплотную приблизилось к его тощей грязной шее. Он уже должен был чувствовать его холод.
— Сделка, — коротко сказал он, не отводя взгляда, — И я все выложу.
— Ты не посмеешь меня шантажировать! — прошипела Алая Шельма, надвигаясь, — Это мой клад! Мой! Я искала его!
Она покраснела, стремительно и ярко, щеки налились лихорадочным румянцем, о который, казалось, можно обжечься.
— Сделка, — Тренч не отступил ни на шаг, хоть и дрожал от напряжения.
— Ах так, снулый ерш… Ты знаешь, что ты находишься на пиратском корабле? Я капитан, а значит, я могу сделать с тобой что заблагорассудится! Например, вздернуть на рее! Или привязать к стеньге, позволив голодной рыбе обгладывать тебя!
— Сделка.
Дядюшка Крунч знал, как стремительно умеет двигаться Ринриетта. И как быстры могут быть ее выпады. Он не сомневался, что Алая Шельма успеет пронзить саблей горло бортинженера быстрее, чем кто бы то ни было на палубе сделает половину шага. А сейчас она еще и возбуждена была, как клокочущий вулкан.
— Ты выложишь мне все прямо сейчас. Иначе не получишь даже места в лодке. Клянусь именем Розы Ветров.
Могла и не клясться, все равно выглядело чрезвычайно убедительно. Но Тренч не собирался отводить взгляд, хоть и посерел от страха.
— Сделка.
Дядюшка Крунч ожидал бури. Бури, по сравнению с которой десятибалльный шторм покажется капризным прибрежным бризом. Ждал страшного. Если в крови Ринриетты, и так не в меру горячей, сохранилась хотя бы унция крови ее деда…
Внезапно Алая Шельма покачнулась, словно ее охватил приступ внезапной слабости. Дядюшка Крунч в секунду оказался рядом, позволил ей опереться о броневую пластину. Сабля в безвольно опустившейся руке бессмысленно царапала палубу. Дядюшка Крунч хотел было взять ее, но капитанесса, слабо улыбнувшись, сама вложила оружие в ножны.
— Ну ты и рыба, мистер Тренч, — пробормотала она еле слышно, — Теперь я понимаю, отчего тебя хотели казнить готландцы.
Тренч неуверенно улыбнулся. Его улыбка походила на улыбку висельника, помилованного прямо под висельной петлей, бледную и растерянную.
— Не поэтому, — серьезно сказал он, — Но когда-нибудь я расскажу.
Бортинженер и сам пошатывался, несмотря на полный штиль. Пожалуй, хвати у капитанессы выдержки еще секунд на двадцать, ему бы несдобровать. Но он выдержал на своих двоих. Дядюшка Крунч порадовался тому, что ему, единственному из присутствующих, не требуется прикрывать лицо, чтоб скрыть улыбку.
— Уговор? — хрипло спросил бортинженер, все еще с опаской глядя на капитанскую саблю, — По рукам?
— Уточню еще раз, — капитанесса вновь стала спокойной и рассудительной. Знать, отгорело что-то внутри, так бывает и у людей, — Ты знаешь, где «Аргест»?
— Про «Аргест» я ничего не знаю. Но я доподлинно знаю, о каком Восьмом Небе говорил Восточный Хуракан. Это все.
Алая Шельма разглядывала его добрых полминуты. Дядюшка Крунч не знал, о чем она думает. Сейчас даже румянец на капитанских щеках не мог служить подсказкой.
— Ты нечестно играешь, Тренч. Ты знал, что я не могу отказаться. Только не от этого.
— Знал, — согласился он, — Мне ничего не оставалось.