— Критическая высота превышена, — произнес мистер Роузберри, улыбаясь. Его голос звучал зловеще и жутко, может, оттого, что он впервые не кривлялся, пытаясь говорить как женщина, — Начинаю обратный отсчет для глупой рыбы. Три.
У Шму была хорошая позиция для удара. Возможно, она бы взяла свое, если бы выждала еще немного. Но, увидев, как падает Габерон, она закричала от ужаса и бросилась в слепую атаку, полосуя воздух кортиками — атаку столь же безрассудную, сколь и запоздалую.
Будь она быстра и смертоносна, как прежде, один из ее ударов мог достичь цели. Но с потерей Пустоты ассассин потеряла и многое другое. Она все еще была стремительна и ловка — но лишь человеческим меркам.
А мистер Роузберри не был человеком.
Он коротко повернулся на носках туфель, отчего юбки хлопнули парусом, невооруженная левая рука поплыла вверх и вперед. И хоть кулак мистера Роузберри казался совсем небольшим, а удар — мягким, почти невесомым, Шму отшвырнуло с такой силой, точно ее ударила исполинским хвостом огромная касатка. Маленькая фигурка в обтягивающей форме упала на пол, разметав руки, и осталась лежать неподвижно.
— Два, — спокойно заметил мистер Роузберри, поворачиваясь к Дядюшке Крунчу и Алой Шельме, — Но вы так ничего и не поняли. Кета не умеет считать.
Привалившийся к стене Габерон застонал. Он выглядел как человек, едва удерживающийся в сознании — лоб бледный, покрытый испариной, глаза потускнели, как предрассветные звезды.
— Ринни… Убирайся отсюда. Я не знаю, какие… кх-кх… какие фокусы оно использует, но ты с ним не сладишь. «Вобла». Возвращайся на корабль. Ржавый старик, хоть ты понимаешь…
Дядюшка Крунч понимал. Ринриетта должна уцелеть. Растопырив лапы и щелкая захватами, он пошел на мистера Роузберри, стараясь производить побольше шума и разрушений. Он безжалостно давил и калечил дорогую мебель, проламывал стены, заставляя сотрясаться перекрытия, рычал так, что звенело уцелевшее стекло. Поршни в его ногах осекались, отчего его вело в сторону, как рыбу с оторванным плавником, но пока он мог сохранять равновесие, он должен был попытаться.
«Беги! — мысленно взмолился он, глядя на Ринриетту, — Беги же, чтоб тебя!»
Нечего было и думать попасть тяжелой неуклюжей лапой по мистеру Роузберри — тот танцевал вокруг неповоротливого голема, хихикая и карикатурно отставив руку с оружием — точно участвовал в танце с неуклюжим партнером. Дядюшка Крунч несколько раз чуть не задел его, но, в отличие от Ринриетты, был достаточно хладнокровен, чтоб понять — его заслуги в этом не было.
Он знал, что у него почти нет шансов даже зацепить противника, но сейчас он и не думал об этом. Главное — прикрыть телом Алую Шельму, дать ей крошечную передышку. И если Роза направит ей ветер благоразумия, капитанесса воспользуется этой передышкой, чтоб бежать…
Мистер Роузберри зевнул, изящно прикрыв рот накрахмаленным платком.
— Немного однообразно, — пожаловался он, столь свежим голосом, словно последние несколько минут не размахивал рапирой, а пил чай, сидя на кушетке, — А однообразие обладает свойством утомлять. Надеюсь, господа, вы не станете меня упрекать, если я отброшу объедки и сразу возьмусь за десерт?.. «Барбатос», он твой.
Дядюшка Крунч занес для удара правую руку. Но Мистер Роузберри в этот раз почему-то не стал отступать. Даже не поднял оружие. Просто стоял и насмешливо улыбался, не делая попытки отстраниться. Дядюшка Крунч знал, что другого шанса ему не представится. Заревев от ярости, он попытался ударить, но уже занесенная рука не шевельнулась. Грузовой захват на ней висел мертвым грузом. Неужели перебита силовая передача?.. Дядюшка Крунч хотел было отступить, но обнаружил, что и ноги его не слушаются.
Он чувствовал себя кораблем, внутрь которого прорвалась вражеская абордажная команда, принявшаяся молниеносно рубить канаты, связывающие паникующее сознание с телом. Они начали с мелких механизмов, отвечающих за управление равновесием и захватами, но в считанные секунды подчинили себе все, так, что Дядюшка Крунч не успел даже вскрикнуть. У него больше не было тела. У него не было голоса. Он превратился в неподвижную статую, которая никогда не сможет опустить поднятую для удара руку.
Но еще хуже страшного ощущения беспомощности было ощущение того, что его сознание больше не было одиноко в стальном теле. Что-то прикоснулось к нему. Что-то постороннее, пришедшее извне, просочившееся в щели и теперь сворачивающееся внутри, облепляющее изнутри липкой серой паутиной. Дядюшка Крунч хотел заблуждаться, но слишком хорошо знал, что это.