Легко погибнуть в благородном бою от руки противника, который оказался сильнее тебя. Всякий пират рано или поздно этим и кончает. Но именно боя мистер Роузберри ей и не предлагал. Он откровенно насмехался над ней, демонстрируя ее беспомощность ей же самой. Даже в его ударах, молниеносных и отточенных с нечеловеческим расчетом, было презрение. Каждый его выпад был не столько ударом, сколько очередным доказательством ее слабости. И он не собирался давать ей милосердной смерти, понял Дядюшка Крунч с ужасом, он собирался закончить свою игру до конца. Сломать Ринриетту, раздробив то, что его в ней раздражало с самого начала — ее архаичную пиратскую самоуверенность, ее нелепую гордость, ее капитанское достоинство. И он добился своего. Темная медь ее глаз посветлела, но виной этому была не смена освещения, а выступившие слезы. Смешиваясь с кровью, предательская влага стекала вниз, образуя на лице грязно-алые разводы.
Она поняла свою участь.
Очередной удар мистера Роузберри выбил у нее из руки оружие, заставив саблю беспомощно задребезжать по полу. Но в этот раз Алая Шельма не нагнулась, чтоб ее поднять. Вздрогнув, она осталась стоять на месте, судорожно дыша и тщетно пытаясь вытереть лицо обрывком рукава.
— Хватит, — сказала она твердым, но дрогнувшим голосом, — Если хотите меня убить, так убейте. Становиться посмешищем я не желаю.
Мистер Роузберри скорбно вздохнул. Должно быть, он предвкушал еще несколько минут представления.
— Вы уже превратились в посмешище, милочка, — заметил он, опуская рапиру, — В тот самый миг, когда решили стать пиратом. Я лишь показал вам ваше место. Ну так что вы такое по сравнению с «Восьмым Небом»? Что такое ваши ветра по сравнению с тем, что может погасить все ветра, дующие в небе, с поступью цивилизации?
Алая Шельма уронила голову на грудь. Нет, понял Дядюшка Крунч, это уже не Алая Шельма. Это Ринриетта Уайлдбриз, девчонка в пиратской треуголке, хотевшая стать грозой небесного океана. Только треуголки у нее на голове уже не было.
— Закончим, — тихо попросила она.
В ее глазах больше не было потемневшей бронзы. Они казались пустыми, как две бреши в корабельной броне.
Мистер Роузберри улыбнулся и вновь поднял рапиру.
Дядюшка Крунч почти видел, как лезвие рапиры беззвучно входит в грудь Ринриетты, как на изрезанной алой ткани появляется крохотное влажное пятно. Но удара все не было. Мистер Роузберри занес рапиру для удара, но отчего-то остановился, словно что-то невидимое сдержало его руку. Еще одно издевательство перед смертью? Еще одна насмешка?
Но управляющий распорядитель не улыбался. Напротив, на его лице впервые за все время появилось выражение сосредоточенности.
— Что это значит? — спросил он в пустоту, — Ах, вот как… А почему ты позволил им отшвартоваться, «Барбатос»? Я думал, управление в твоих руках! Ах, вручную… Говоришь, какая-то девчонка превратила швартовочные концы в спагетти?
Гаснущий рассудок Дядюшки Крунча, который все плотнее охватывало тьмой, испытал удовлетворение. Молодец, корюшка. Не растерялась. Да только что толку…
— Ерунда, — мистер Роузберри, забыв про ошеломленную и сломленную Алую Шельму, ждущую последнего удара, тщательно поправил парик, — Неужели ты настолько слаб, что тебя могут переиграть два человека и полумертвый гомункул? Перехвати управление этой «Воблой» и… Пожалуй, утопи ее в Мареве. Наилучший способ разом скрыть все следы, а эта посудина, видит небо, наследила уже предостаточно… Что? Странный магический фон? Никогда такого не видел? Великий тунец, «Барбатос», ты что, вообразил себя исследователем? Мне плевать на необычный узор чар, слышишь! Вниз ее!
Дядюшка Крунч не видел его собеседника, но отчетливо ощущал его присутствие, как прежде ощущал присутствие «Малефакса». Но если гомункул «Воблы» походил на озорной ветерок, существо по имени «Барбатос» казалось ему пластом удушливого отработанного пара, окутавшим весь зал и самого мистера Роузберри. Быть может, из-за этого ему казалось, что в зале быстро темнеет, но подсознательно он понимал, что это отказывает его собственное зрение…
— Слишком много хлопот в последнее время, мисс Уайлдбриз, — мистер Роузберри капризно надул губы, поигрывая рапирой, — Кажется, ваши люди еще не поняли того, в чем убедились вы лично. Вы обречены не потому, что бросили вызов «Восьмому Небу». Вы обречены потому, что слишком архаичны и слепы. И слишком… Что еще?!
Он вновь застыл, вперив пристальный взгляд в потолок.