— Непонятливый ты стал, Николаша, стареешь. — Наклонилась к самому лицу председателя заводского комитета, тронула пальцем синий шрам на щеке: — Умереть мне нужно успеть. Чтобы и там с Кирьяном… навсегда. Как я без него? А ты… Витюшку не оставь на распутье. — Пелагея замолчала. Не находил слов для утешения и Николай Николаевич. Остро закололо в спине — проклятый осколок. До слез стало жаль Пелагею. Восемь десятков с гаком прожила, а отпускать жаль… Семья Стекольниковых давно стала родной. Эти мастеровые люди ни в чем слов на ветер не бросали. И если бабка что-то решила, то… одного не мог уразуметь: каким образом возможно просто взять и… умереть? Невольно покосился на часы, ахнул: буквально через четыре минуты начиналось заседание заводского комитета профсоюза. Пелагея поняла, выручила. С трудом встала, легонько подтолкнула:
— Еще раз благодарствую! Иди, Николаша. Дела справляй.
— Я сегодня же пришлю доктора! — от дверей сказал Николай Николаевич.
Проводив председателя завкома профсоюза, Пелагея прошла к дивану, привалилась к валику. Голова кружилась, подташнивало. Сама подивилась: пока ждала правнука — держалась, а теперь — расклеилась. Хотелось пить, но организм вот уже третий день не принимал ни еды, ни питья. Одна мысль смутно забеспокоила: не натворил бы глупостей Николаша. Нагонит докторов, примутся ее лечить. Зачем? Годом раньше, годом позже. Больше всего на свете Пелагея боялась причинять окружающим беспокойство. И умереть мечталось тихо, незаметно. Ей захотелось лечь спиной на диван, закрыть глаза. Думать только о Кирьяне, вспоминать различные случаи из их долгой жизни. «Так бы и уснуть навеки», — подумала Пелагея, но вдруг что-то кольнуло в сердце. Стало страшно. Не за себя — она словно со стороны смотрела теперь на все происходящее вокруг, — за правнука. Виктор останется один-одинешенек на всем бесконечном белом свете. Она не умела красиво говорить, всю жизнь пугалась высоких слов, только сейчас представила: прежде чем уйти, обязана оставить Виктору духовное завещание, переложить на молодые плечи весь тяжкий, необходимый груз человеческого общения, накопленный семьей — дедами и прадедами, добрые, умные, нужные советы, традиции стекольниковские, которые и нарушил только лишь один человек — отец Виктора. Правда, Пелагея даже не представляла, как она сумеет сделать это. Во что воплотить их с Кирьяном жизни, гибель молодых тогда деда Алексея и бабушки Наташи, в какую меру, в какие слова и понятия. Одна надежда согревала: сам успел уяснить смысл жизни стекловаров Стекольниковых — мастеровых людей, поистине святых мужиков и баб, из породы чудаков, которые никогда не гребли под себя, словно глупые курицы, отдавали все, что имели, людям.
Пелагея попыталась начисто вычеркнуть из памяти предложение Николая Николаевича о новом назначении Виктора, но мысль эта, будто заноза, засела в мозгу, не давала покоя. Понимала: профсоюзная работа таит для парня множество острых моментов, на которые он обязательно напорется. Виктор ведь ничего не делает вполруки. А тот же самолюбивый, властный Максименков вряд ли позволит ему отвлекаться на профсоюзные дела.
— Тетя Пелагея! — прервал тягостные раздумья голос Ксаны. — Когда кума не мила, тогда и гостинцы постылы. Николай Николаевич уже уехал?
— Укатил.
— Какая жалость!
— Тебе-то чего жалеть?
— Я бы его любимый салат приготовила. Из кальмара с майонезом. — Покосилась на лицо Пелагеи, притронулась рукой ко лбу. — Не температуришь, а? Болезнь она не матка, не проходит гладко.
— Салат из кальмара, говоришь? — переспросила Пелагея чужим голосом.
— Вкусная штука.
— И салат сгодится. Скоро люди придут, гостюшки дорогие. — Пелагея обернулась, почувствовав на спине чей-то взгляд. В дверях стоял Матвей, прислонясь плечом к косяку.
— Давай я помогу, — предложила Ксана, — чего делать-то?
— Достань из серванта голубой сервиз, немецкий.
— А кто должен прийти конкретно? — в голосе Ксаны звучала озабоченность. — Кого ты приглашала?
— Мои друзья приходят без всяких приглашений. — Пелагея усилием воли заставила себя приободриться, выпрямиться, загнать боль, тревогу куда-то вглубь. Она давно приметила за собой некую странность: могла разом закаменеть. Так было, когда хоронили исказненных детей. Алешка духом в нее выдался. Ему какие только пытки фашисты не придумывали, вытерпел. Уст не разжал…
— Парфен будет? — Ксана по-девичьи опустила глаза. Смутилась от того, что спросила при Матвее. Она тоже не могла бы объяснить, что с ней происходит. С каждым прожитым днем этот странный Парфен, которого она даже стыдилась в свое время, сейчас становился все дороже и дороже, хотя, конечно, оставался прежним чудаком. Ксана для себя определила новое чувство весьма оригинально: «возрастная любовь».