— Должен прийти. Авось дружки с Кирьяном были не разлей-вода. Пелагея прекрасно помнила их непростую историю. По молодости каменщик-футеровщик Парфен Никитин — чудо-мастер — влюбился в Ксану — женщину лет на восемь моложе себя. Ухаживал за ней, тогда еще смазливой буфетчицей, а она нос воротила — мол, работяга, мне подавай инженера. Все ж таки сошлись они. Года три прожили, а потом… Ксана увлеклась каким-то разъездным киномехаником, оставила Парфена. Киномеханик ездил по селам, показывал кино. В каждой деревне, в поселке, наверное, имел знакомых. Словом, Ксана скоро осталась одна. А теперь… весь поселок смеется — заведующая столовой по Парфену с ума сходит.
— Заявится твой желанный, — криво усмехнулся Матвей. — Как всегда, в синем костюме, галстук бабочкой. Джентельмен с парусиновой сумкой. Жених и невеста — смех да и только.
— Не тебе нас судить! — огрызнулась Ксана. Тотчас пожалела о резкости. «Правда, чего это она нападает на человека? Матвей — с открытой душой, а она…»
— Как у тебя с Парфеном? — Пелагея взяла из рук Ксаны глубокую тарелку с блестящим вензелем на донышке, обтерла чистым полотенцем. Привезли голубой сервиз году в шестидесятом из ГДР — подарок стеклодувов Кирьяну, так ни разу и не ели из фарфоровых тарелок, любовались только.
— Как?.. Как? Да никак! — красивое лицо Ксаны зарделось. — Признаюсь, хочу сойтись с Парфеном. И не стыжусь этого. Ушла от него по глупости, по молодому делу. И ты, Матвей, знай про это.
— В чем же загвоздка? — поинтересовалась Пелагея.
— В мелочи. Я желаю, а он — не мычит, не телится… Тетя Пелагея, я слыхала, вроде где-то возле Кривцов ворожея знатная проживает. Напустить бы на Парфена.
— Первый раз слышу! — угрюмо отмахнулась Пелагея. Не признавала она сызмальства всяких сглазов да приворотов. Жила с Кирьяном так, словно пила родниковую воду в жаркий летний день и никак не могла напиться.
— Тебе, Оксана, даже гипнотизер не поможет, — не утерпел примолкший на время Матвей. — Для Никитина огнеупорный камень любой бабы дороже.
— От ревности, от злости несешь околесицу, — ровным голосом ответила на выпад Ксана. — Коль Парфен придет, выходит, не зазря я салат готовила. — Она продолжала нарезать тонкими ломтиками вареную колбасу, хотя тарелка давно была полна.
Друзья и близкие товарищи подошли к крыльцу шумно, только у порога, видимо, вспомнили, что к радостному событию — приезду Виктора из Японии, примешивается грустное — девятый день со дня ухода Кирьяна Потаповича, стушевались, примолкли. Вошли в дом, молча разделись, сдержанно поздоровались с хозяйкой, обменялись рукопожатиями с Матвеем, Ксаной, с Тамайкой, юлой крутящимся вокруг гостей. Пришедших было трое: заместитель начальника стекольного цеха Максименков — длинный, сутуловатый, волосы с густоватой рыжинкой, задумчивое лицо несло на себе печать скорби; его жена, Лидия, цеховой врач, была намного моложе Максименкова и всячески старалась сгладить это: густые каштановые волосы гладко зачесывала назад, умело пользовалась косметикой; Парфен Никитич, кладчик-футеровщик, являл собой тип классического каменщика — почти квадратный, плечистый мужчина лет пятидесяти пяти, с живыми, умными глазами, крупные ладони его нелепо вылезали из коротких рукавов парусиновой куртки, которую он не снял в прихожей. Через плечо Парфена был перекинут ремень большой аэрофлотовской сумки, сильно оттягивающей плечо. При виде Никитина Ксана смутилась, как девушка, отступила в сторону, пропуская вперед Пелагею.
— Прости, Федоровна, — Парфен первый крепко пожал руку Пелагеи, — прямо со смены, не успел переодеться, не бранись, ладно?
— В рабочем-то вы мне еще милее, печным пролетом попахивает. Проходите в залу, пожалуйста. — Она взяла за руку Лидию, провела в передний угол, к столу. Тяжело ступая по скрипучим половицам, шагнул вслед за женой Максименков. И тут Ксана загородила спиной Парфена от глаз хозяйки, протянула руку:
— Ну, здравствуй, каменная душа! Матвей подколол: придет твоя залетка в синем костюме, при черном галстуке бабочкой… А ты без бабочки, без бабоньки, без меня. Осунулся, побледнел, краше в гроб кладут.
— Опять — двадцать пять. — Парфен покосился на Матвея. Варщик прямо-таки сверлил его гневным, ревнивым взглядом. — Глянь, по тебе какие мужики сохнут… Осунешься тут. Новую печь кладу, громадину. Вовнутрь будто в шахту спускаешься. А ты… видать, процветаешь. Помолодела вроде.