— Разрешите откровенно? — Виктор насупил брови, точь-в-точь как это делал покойный Кирьян.
— Валяй, режь правду-матку, как ты ее разумеешь. Только, если можешь, поконкретней.
— Я давно наблюдаю, Николай Николаевич, что работая в полтора раза больше положенного, некоторые наши руководители, и уважаемый мною Максименков в том числе, успевают сделать лишь две трети дел. Спрашивается, почему это происходит? Почему без них маховик не крутится. Проявляя ненужные страсти, они вынуждены, вместо главного, заниматься пустяками. И профсоюз наш потакает им.
— Мы занимаемся пустяками? Вот это — новость! — Николай Николаевич хлопнул себя досадливо руками по бокам, оглянулся, словно хотел вернуть генерального директора, дать ему послушать Виктора. — А кто, извини, добился того, что завод девять кварталов подряд завоевывает первенство в отрасли? Кто изготавливает самые качественные цветные кинескопы?
— Вы же разрешили — откровенно, — Виктор обидчиво поджал губы. Правда, оказывается, любому глаза колет.
— А ты знаешь, мне, председателю заводского комитета профсоюза, ежедневно приходится решать около сотни вопросов, не указанных в должностной инструкции.
— Чего же здесь хорошего? — горячо спросил Виктор. — План, знамена — великолепно. А добыча всевозможными хитростями дефицитных материалов для предприятия, уламывание стекловаров, решивших уволиться, разматывание десятков несвойственных руководителям ситуаций. — Виктор умело перешел от конкретной личности к обобщенному образу руководителя. Это не осталось незамеченным, Виктор был в душе уверен: Николай Николаевич, конечно, полностью согласен с ним, но признать его правоту вот сразу… Председатель завкома чуточку оттаял, насмешливо скривил губы:
— Имеешь рецепт, как этого избежать?
— Зачем открывать Америку? Ответ лежит на поверхности. Почему руководитель надрывается, а его непосредственные помощники — заместители, начальники смен, отделов, старшие мастера «пашут мелко», в основном дублируют приказы: есть, сделаем. Нет — подождем. Каждый разумеет: именно он должен везти, а не ехать, однако спокойно едет… на чужой спине.
— Да ты, оказывается, шустряк! — даже удивился председатель завкома. — Спасибо за откровенный разговор. Надеюсь, продолжим его у меня дома. Да, напоследок прими совет: не спеши в стекольном рубить сплеча. Что ты умеешь не щадить себя, я знаю. Щади других. И для начала возьми один крупный вопрос, реши его эффективно.
— Какой вопрос?
— Самый главный! — не сдержал усмешки Николай Николаевич. — Он лежит на той самой поверхности, о которой ты столь горячо говорил. И еще. Держись Максименкова. Это — глыба, самородок. А самородки — легкоранимы. Сломаешь мне старика, голову отверну. Будь здоров, шустряк! — Стиснул Виктору ладонь с такой силой, что молодой начальник печного пролета едва не задохнулся от боли.
Неприятный осадок остался на душе Виктора от разговора с генеральным директором и с председателем завкома. Стоило ли вот так прямо рубить по живому? Хотя… зачем юлить? Он ведь не для впечатления говорил, для дела, то, что думал. Ладно, птичка вылетела — не поймаешь.
— Эй, парень! — окликнул Виктора бородач-пусконаладчик. — Помоги катушку подтащить к печи. — Вдвоем они подхватили тяжелый моток кабеля, донесли до печного пролета. — Спасибо! — кивнул бородач, даже не предполагая, что так бесцеремонно обращался с новым начальником печного пролета. Этот маленький эпизод рассмешил Виктора. В молодости горе — мимолетно, радость — безмерна. Встав посредине площадки, он подумал: «Один умный человек изрек: успех руководителя зависит от его умения отключаться от основного дела. Последуем дельному совету. Итак, от-клю-ча-юсь. Уф! Сразу легче дышать стало. И хорошо бы увидеть Лиду. Знает ли она о моем назначении?» Он оглянулся по сторонам: позвонить бы в медпункт — телефона поблизости нет. Возвращаться в контору — далеко. Быстро вернулся к печи, свистнул по-мальчишески. Тотчас выглянул Тамайка, как белка из своего гайно.