Сердясь на себя, Надежда придвинула кресло к телевизору, включила первую программу, забралась в кресло с ногами, как в детстве. Экран посветлел, и наплывом пошло цветущее яблоневое море. А какое, собственно, ей дело до огорчений нового начальника цеха? Наверное, пожалеть Радина найдется кому и без нее.
Надежда выключила телевизор. Запоздалая мысль встрепенула: «есть кому пожалеть», разорвала смутную пелену здравых рассуждений. Все-таки нужно позвонить. Нашла в справочнике номер. С сильно бьющимся сердцем протянула руку к телефону. Подержала трубку на весу, чувствуя, как уходит решимость. Представила: у Радина в комнате — утешительница, вспыхнула, отбросив сомнения, крутанула диск.
— Радин слушает.
Надежда совсем растерялась, затаила дыхание. Боялась ответить, боялась положить трубку. Облегченно вздохнула, услышав короткие гудки…
10
Радин поудобней уселся в кресле рядом с машинистом дистрибутора. Сейчас начнется. Бросил взгляд на технический паспорт плавки. Номер первый. Снова первая плавка! Как она пройдет? Включил селектор. Шла перекличка постов. Сюда, в дистрибуторную, цеховой гул доходил слабо. Радин легко представил, как там, за стеклянной перегородкой, с помощью гудков, свистков, световых сигналов и, конечно, радио и телефона переговариваются перед плавкой сталевары, разливщики, машинисты кранов, диспетчеры, машинисты сталевозов и чугуновозов. Все ждут команды. Ждут начала плавки и руководители завода, заместитель министра. «На этот раз чувствую, — подумал Радин, — все должно пройти нормально». Наклонился к микрофону:
— Внимание на постах! Объявляю последнюю проверку готовности! Сверить часы. Сейчас шестнадцать двадцать семь. Через двадцать одну минуту — плавка!..
— Айда, ребята! — Бруно надел каску. Сталевары смолкли, засуетились, мешая друг другу, двинулись к выходу. Бруно подошел к машинисту, дружески похлопал по плечу. — Как настроение, Сева? Отличное? Так и дыши!
«Молодцы ребята, — подумал Радин, — друг за друга болеют». Припомнил злую усмешку Будько и язвительную характеристику на каждого члена молодежной бригады. «Маньяк, вымогатель, непризнанный гений…» Каждому прилепил ярлыки. «Полноте, Тихон Тихонович, — подумал Радин, — бывает ли так, что все в человеке однобоко и ясно?» Конечно, к такой информации следует подходить осторожно. Вот непонятно только, что в этих характеристиках Будько больше — недоверия или личной неприязни? Правда, когда Радин вошел в дистрибуторную, Сева, просияв, подскочил к нему, стал спрашивать про какие-то шерстяные шапочки под каски, но его одернули. Да и потом, когда Радин сказал, что пришел к ним в помощь, ребята высказались по этому поводу вполне определенно. «На несколько порядков ниже берете?» — не принял шутки Бруно. «Вроде заградительного отряда», — внес ясность Зелепукин. А Сева охарактеризовал появление Радина на пульте управления одним словом: «Недоверие».
Радин побеседовал и с Бруно, отозвав его в сторону. Оба понимали: сроки пуска цеха срываются. Назначили первую плавку на четыре часа, начальство съехалось, а тут… схема на кране полетела, отказала вентиляция. Пришлось сократить время на прогрев конвертора. Радина и Бруно беспокоило, что кладка прогрелась недостаточно. Требовалось особое мастерство машиниста, чтобы мягко, плавно слить чугун в конвертор… Поначалу хотели вызвать машиниста из бригады Дербенева. Кузьма Федотович в Австрии стажировался, большой мастер. Но Бруно запротестовал: «Недоверие обидит Костю Ситного». Словом, решили так: Радин будет рядом с машинистом. В случае нужды придет ему на помощь. Костя — машинист толковый, но грех за ним есть — заливает чугун рывками. В Кривом Роге проходил практику, там сходило с рук, стажер, а тут…
Костя Ситный и Радин почти одновременно посмотрели на пульт. Вспыхнули контрольные датчики. Четыре «лопуха»-селектора будто склонились ниже, ожидая команды.
продекламировал Костя.
— Какие марки стали заданы? — жестко оборвал Радин.
— Полуспокойная пять! Я эти марки знаю…