— И отлично, — как бы сглаживая резкость, сказал Радин. Включил селектор. — Посты, внимание! Фурма?
— Проверили!
— Чугун?
— Порядок!
— Сталевоз?
— К работе готов!
— Разливка?
— На разливке я! — Радин узнал голос Будько.
Радин прикрыл глаза. Жаль, не верит в бога, перекрестился бы. Выдохнул воздух из легких.
— Внимание!
— Есть, внимание!
— Начали! — Держа часы перед собой, Радин приблизил лицо к обзорному стеклу. Со стороны миксеров уже плыл кран, держа на стальных стропах серый лоток, наполненный «с шапкой» спрессованным металлическим ломом. Костя бросил пальцы на тумблеры, и махина конвертора начала клониться навстречу лотку.
— Костя, держись свободней! — посоветовал Радин, хотя внутри и у него все напряглось. Лицо машиниста заливал пот. Пальцы словно закоченели, впившись в рукоять.
Лоток на мгновение замер над горловиной конвертора. Легкий поворот рычажка, и стальные руки-стропы наклонили лоток. В чрево печи ухнули десятки тонн металлолома. Радин машинально посмотрел на часы. Засыпка продолжалась шесть минут. Пальцы Кости, теперь совсем раскрепощенные, буквально летали по клавишам, кнопкам, рычажкам, он успевал переговариваться с Бруно, с диспетчером, и незримо связанные между собой автоматикой приходили в движение краны, ковши, сталевозы.
Засыпка лома — прелюдия. Радин, да и Костя, конечно, ждали главного — заливки чугуна. Ждали, а когда услышали в динамике голос Бруно: «Чугун!», вздрогнули. Разбежались по площадке сталевары, заняли места. Лишь толпа любопытных — строители, представители общественности, доменщики — не отходили от площадки, ожидая плавку. Бруно сорвал голос, упрашивая людей отойти. Радин придвинул микрофон:
— Приказываю: всем покинуть площадку! Немедленно! Находиться здесь — опасно для жизни! — Лишь после этих слов люди нехотя подались назад.
Новенький тепловоз, выкрашенный в ярко-красный цвет, медленно тянул платформу с ковшом расплавленного чугуна. Радину показалось: даже здесь, в дистрибуторной, стало жарче. Придвинул стул к креслу машиниста.
— Ты когда чай пьешь, дуешь на блюдце? — спросил Костю.
— Что? — обалдело вскинулся машинист.
— Чтобы не обжечься, не спеши. Дуй помаленьку.
— Понял! — Костя выдавил из себя улыбку. Сжал ладонью пистолетную рукоятку тумблера, не отрывая глаз от приборов. Ковш, чуть заметно покачиваясь, поднимался все выше и выше. Навстречу ковшу наклонялся и конвертор. Горловина печи и край ковша должны как бы состыковаться, и тогда…
Сердце гулко стучало в груди Радина.
— Вперед! — тихо скомандовал он. — Еще! Еще! Хорош!.. Лей!
Из горловины ковша полетели искры. Потом клубы дыма и, наконец, ослепительно белая струйка чугуна, словно змейка, скользнула и полилась в конвертор. Над леткой заклубилось рыжее пламя, закрыв и ковш, и конвертор.
— Не спеши!.. Медленней!
— А я и не спешу! — осмелел Костя. Он понимал, самое трудное — позади. Струя чугуна становилась гуще и гуще. Ржавые клубы дыма уходили под вытяжной колпак, «под юбку», как шутят сталевары. Все выше и выше задиралось днище ковша. Конвертор спокойно принял расплав. Костя вытер вспотевшую ладонь о спецовку, перехватил тумблер. Кран неслышно отошел, в ослепительном пламени над леткой мелькнула тень фурмы, конвертор выпрямился…
— Молодец, Костя! — закричали сталевары, замахали рукавицами.
— Ты — гений, рыжий! — орал в микрофон Бруно.
За спиной Радина что-то щелкнуло. Цех наполнился оглушительным ревом. Ударила в конвертор кислородная струя. Дрогнули стальные переборки дистрибуторной. Мгновенно вскипел расплав, забушевал, грозя выплеснуться наружу. Клубы бурого дыма, подхваченные потоками воздуха, устремились в вытяжные трубы.
— Феерия! — где-то над ухом разносится голос Бруно.
Радин не оборачивается. Не может, да и не хочет отрывать глаз от конвертора, обволакиваемого синим пламенем, осыпаемого искрами. Столь яростного кислородного огня ему еще не доводилось видеть. Продувка выжигала из будущего металла вредные примеси. Вскользь подумал о странной аналогии: в душе тоже будто выгорала злость, становилось светлее…
На стенах дистрибуторной вспыхивали и гасли сполохи пламени — под колпаком печи бушевал расплав. Приборы показывали, что пора брать пробу стали, хотя Радин готов был поклясться, что и углерода в норме, и что сталь вообще отличная. Не может быть иначе в такой день. Он повернул голову. Возле пульта управления царило оживление. Винюков, улыбаясь, что-то показывал заместителю министра, Дорохин, держа перед собой тетрадь, писал, то и дело поглядывая на конверторную площадку. Рядом стояли рабочие, неизвестно каким путем пробравшиеся на пульт, и даже один кинорепортер. Встав на табурет, он через головы снимал плавку.