— Мудрость моя в твоей голове, — отшутился Владыкин.
— Спасибо! — Анна Владимировна хохотнула и смеха своего не узнала: было в нем что-то давнее, забытое, девичье.
— Что с тобой?
— Вспомнила, как на дежурство ночью ко мне прибегал в аптеку. Сидишь, фантазируешь, чем бы заболеть, чтобы вылечила.
— Заболел… до смерти не вылечусь…
Резкий звонок прервал их разговор.
— Пришли! — Анна Владимировна побежала к двери, на ходу снимая фартук. Распахнула дверь. — А мы вас заждались! Здравствуйте! Милости просим!
— Хинди-руси, бхай, бхай! — загрохотал Дербенев, улыбаясь во весь рот, У него было прекрасное настроение. По-медвежьи обхватил за узкие плечи Анну Владимировну, звонко расцеловал в обе щеки. Обнял Владыкина. — Наконец-то до своих дорвался!
— А где же начальство? — поинтересовалась Анна Владимировна.
— Тихон просил извинить — не смог выбраться. Иранцы вроде приехали.
— Какая досада! — искренне вздохнула Анна Владимировна. — А я в Подгорное ездила, за карпами. В сметане нажарила.
— Что ж, выпьем за отсутствующих! — Дербенев по-хозяйски принялся срывать «шапочки» с бутылок.
Анна Владимировна встала. Вышла на кухню, вернулась с блюдом, от которого шел ароматный запах. Откинула тяжелую крышку. На блюде лежали маленькие карпы в окружении жареных опят.
— Ого! Под такую закусь сам господь бог велел! Обычно немногословный, после первой рюмки Дербенев становился разговорчивым, заглушал всех, словно выговаривался за прежнее молчание.
— До чего же быстро летит время, — взяла в свои руки инициативу Анна Владимировна, — кажется, вчера были молодыми, без износа… Эх, жизнь!.. По латыни, между прочим, жизнь значит «вита». И посему: да здравствует вита!
— На уровне! — Дербенев выпил и загрустил. Взглянул на дочь, и что-то накатило на него. Отвел взгляд, положил руку на плечо Надежды. — Споем, что ли?
Надежда молчала.
— Споем! — встрепенулась Анна Владимировна, Подперла по-бабьи подбородок ладонью, низким грудным голосом вывела:
Дербенев подтолкнул Владыкина локтем. Подхватил песню:
Владыкин тоже присоединил свой баритон:
Куплет повторили дважды, потом выяснилось, что слов больше не знают.
И тогда, тряхнув головой, Анна Владимировна вывела свою, старососненскую:
подхватил Владыкин, —
— Хватит! Завели панихиду! — Дербенев резко отодвинулся от дочери, блестя захмелевшими глазами. Обнял Владыкина.
— Понимаешь, Серега, сколько езжу, столько диву даюсь: лучше России земли нету. И в Бхилаи тоже, помню, влезли в тоннель, глядь — двое дымоход выкладывают. Враз про тебя вспомнил. Славянин учит индуса. На двух языках чешет. «Здорово, говорю, земляк!» — «Привет!» — «Жарковато у вас?» — «Ничего, в аду жарче будет». — Дербенев загрустил, мысленно возвращая себя в далекую страну. — Жил, представляешь, какой-нибудь Аббас, словно колючка в пустыне, перекати-поле. И вдруг ему звездочка с неба на счастье, нырк! Наши парни на выручку пришли. Бывало, в книжках читал — сказочная Индия. А в упор глянул… — Дербенев горестно махнул рукой.
— Трудновато живут?
— Меня за господина приняли. За мистера!
— Ты и есть у нас господин. Ну, в смысле господствующий класс, — поправился Владыкин. — Элита! Не успел уехать — всюду прорыв. Бригада плавки догревает, крик, ругань, фурмы козлятся. Радин интересовался у Зайцева: почему так? А старина прямо в глаза выдал: вот приедет барин — рассудит.
— Слышь, дочь! — Дербенев обернулся к Надежде, не в силах скрыть довольной улыбки. — Как уеду — волками воют. Что они все без меня?.. И Радин тоже…
— Радин без тебя проживет, а бригада… — Владыкин скривил губы, — все мы — рабочий класс, только классность у каждого своя. А ты, Миша, ребят в черном теле держишь. Вон у Бруно подручный и на дистрибуторе может и конверторщика подменит, пробу возьмет… Давно подметил: когда одного искусственно поднимают, разваливается бригада…
Дербенев чуть отодвинулся от стола, прищурился, Надежда видела, как закаменело лицо отца. Весь словно натянутая пружина, сейчас ударит.