Будько подошел к печи осторожно. Через светофильтр долго рассматривал футеровку. И Владыкин, наблюдая за ним, подумал: какие чувства волнуют Тихона?
Не успел отойти от печи Будько, приехал Дорохин. Заулыбался, схватил обеими руками Владыкина, наговорил уйму приятных слов, тотчас прошел к печи, долго, пожалуй слишком долго для непривычного глаза, глядел в мерцающие краски раскаленного конвертора. Отвернулся, протирая очки платочком. Владыкин знал: сейчас перед глазами парторга густая зелень.
— Ну-с, товарищ мастер, — начал Дорохин, но, увидев подходившего к нему Будько, замолчал. Он прекрасно знал, что Будько нетерпим к любым отклонениям в технологии. Без восторга принял и винтовую футеровку, высказывал сомнение в разговоре с ним. И он хорош, стоял, кивал головой… Дорохину стало не по себе. — Ну-с, товарищ мастер, — повторил он, — поздравляю, нужно бы «молнию» выпустить.
— Его хвалить будем? — вставил Будько. — Иль Радина?
— Зачем же, — сказал Дорохин, — напишем просто: «Коллектив конверторного цеха одержал большую победу. Вдвое перекрыты цифры стойкости футеровки, предусмотренные проектом…»
Вернувшись в цех, Владыкин еще раз подошел к третьему конвертору. Только что слили плавку, печь еще жила ею, полыхала жаром, синела оспинами выжигов, вздыхала натруженно, помалу приходя в себя. «Тяжко тебе, голубушка», — словно о живом существе, подумал Владыкин. Ему почему-то всегда жаль сгоревшей футеровки. И сейчас защемило в груди, когда разглядел косую трещину на днище, да и провалы уже слишком велики.
— Кажись, триста девятую стоит? — сказал Будько.
Оглянувшись на него, Владыкин едва не рассмеялся. Не кажись, а абсолютно точно. Поди, считает каждую плавку. Никогда еще на заводе печи не работали столько дней без смены футеровки.
Будько сдвинул на глаза светофильтр, приник к печи.
— Обратил внимание на вырывы у горловины?.. Рана-то, кажется, смертельная? — Будько многозначительно поглядел на Владыкина. — Корпус проесть может…
— Вижу! — буркнул Владыкин.
— Э, да ты никак в расстроенных чувствах? Кирпичики жаль? Надеялся, год простоят?
— Не пойму, ты-то чему радуешься?
— Твоему успеху. — Запахнул полу фуфайки. — Шабаш, останавливаем машину…
— Внимание! Внимание, товарищи! — Над пролетами цеха прозвучал голос диспетчера. — Только что установлен всесоюзный рекорд стойкости футеровки. Третий агрегат настоял триста девять плавок!..
Слух о том, что «долгоиграющий» останавливают, разнесся по цеху. Прибежали с верхотуры операторы и разливщики, на ходу вытирая руки ветошью, подошли каменщики, ребята из лаборатории. Окружили Владыкина, Заварзина, Ахмета, хлопали по плечам, жали руки.
— Качнем, братва! — крикнул кто-то.
— Кач-нем!
Десятки рук подхватили футеровщиков. Неуклюже барахтаясь, взлетели вверх Владыкин и Заварзин.
— Спасибо, спасибо, братцы! — повторял Владыкин. А Заварзин обалдело хлопал длинными девичьими ресницами и растроганно сопел.
В суматохе никто не заметил, как появился Радин. Подошел к Владыкину, протянул руку и вдруг обнял его.
— Спасибо, друг! От души!
— А меня? Кто рассчитывал шамотный кирпич? — полушутя спросила Надежда.
— И вас… — Радин странно посмотрел на нее. Она опустила глаза, чувствуя, как забилось сердце. Радин под общий смех привлек Надежду, крепко поцеловал прямо в губы.
В этот субботний день Надежда просто не знала, куда деть себя. Включила магнитофон, легла на диван, закрыла глаза. Думать ни о чем не хотелось, делать — тоже. Обстановка в доме за последние дни накалилась до предела. Отец почти не разговаривает: «да — нет». И Радин… Хотя бы позвонил.
Пришла Анна Владимировна. Взглянула на Дербеневу, выключила магнитофон. Присела на диван.
— Надя, ты нездорова?
— Анна Владимировна, почему так хочется плакать, а?
— Плакать?.. Чудачка. Посмотри, что я тебе принесла. — Анна Владимировна подала Надежде журнал в яркой обложке. — «Леди». Только для женщин. Уйма интересного: масляные компрессы, гимнастика в прохладной ванне.
— Гимнастика? — Надежда спустила с дивана ноги. — Тайна женской красоты… А для кого она нужна — красота?