Боже мой! Тогда он стоял возле могилы в каком-то оцепенении, полностью не осмыслив, что произошло. Человек погиб, даруя ему жизнь, в последнее мгновение войны. Он стоял и смотрел, как яростно трут глаза бескозырками друзья-моряки. А сейчас, лежа на диване, Дорохин вдруг, словно наяву, увидел гестаповца с дымящимся автоматом в руках, рыжую щетину ординарца, ветви сирени с твердыми почками, могилу. Упал лицом в подушки и долго лежал неподвижно…
Рано утром Дорохин позвонил в больницу. Главный врач, не скрывая тревоги в голосе, сообщил: «Электрокардиограмма готова, приезжайте после обеда». Чтобы не терять времени, поехал в конверторный. Дело Радина не давало покоя. На смене разыскал Бруно. Сразу спросил, какого он мнения о Радине. Бруно подумал немного и улыбнулся:
— У нас на взморье приливы и отливы. Нахлынет волна, переворошит берег, отойдет, и на песке — кусочки янтаря. Я понятно говорю? Как без прилива, товарищ парторг?..
— Иногда прилив приносит пустые ракушки.
— Конечно, — согласился Бруно, — люди понимают, от какого прилива чего ждать можно. И от человека тоже.
Дербенева на месте не застал. Встретил у печи старого знакомца Ивана Зайцева. Отозвал в сторонку.
— Как жизнь, старина?
— Пока не забижают. — Зайцев оглянулся назад. — Тут слушки ходят разные. Про начальника. Навроде молодого — того… Напраслину, мол, возвел Радин на нашу бригаду, мол, чугун вам высших сортов, премии…
Зайцев надвинул на глаза каску.
— Поделом, с сильным не борись.
— Ты хочешь сказать, что…
— Николай, удивляешь ты меня, ей-богу, — разволновался Зайцев, — перед кем комедь ломаешь? Дудишь в одну дуду с Дербеневым. Знаешь, поди, что Дербень и мне жалобу на Радина составить велел. Зачем, спрашиваешь? Красиво обставить хочешь, да?.. Э, да что с тобой? Коль! — Зайцев успел подхватить Дорохина, видя, что с ним творится неладное. Хватает ртом воздух, пот заливает лицо.
Сколько прошло времени, Дорохин не знал. Сквозь вязкую пелену плохо доходили голоса.
— «Скорую», «скорую»…
— Нашатыря бы.
— Трогать нельзя.
Приоткрыл глаза. Кто-то стоит над ним — большой, расплывчатый. А голос знакомый:
— Коля! Коль!
— Нит… нитрогли… — успевает шепнуть Дорохин и проваливается в бездонную пустоту.
На улице пуржило. Колючие снежинки постукивали в окно, наметали бугорки на карнизе. А в палате тепло и тихо. Дорохин часто погружался в полудрему, и ему чудилось, будто шагает он по завьюженной улице, прикрывая лицо краем воротника, стискивает зубы и идет, идет.
Самочувствие улучшалось медленно, врач, видя, как больной тяготится своим положением, разрешил кратковременные свидания.
Побывал у него Владыкин. Ни о чем не рассказывал, только улыбался, сидя на краешке кровати. Спохватился, стал доставать из портфеля апельсины, домашние блинчики, положил на тумбочку пузатый флакончик. «Чудодейственное средство, — заговорщицки шепнул Владыкин, — ундевит. Универсально действующий витамин».
Дорохин до мелочей изучил палату. Чуть заметная трещинка в раме, царапина на стекле, а за окном снежинки, живые, синие.
Увезли на операцию соседа. «Что сохранится о нем в памяти? А обо мне? Как это писал Жан Жорес: «Мы хотим сохранить от наших предшественников не пепел, а огонь». Да, огонь, а не пепел…
Много раз приходилось Дорохину говорить о величии труда металлургов, порой слова были гладкие, не выстраданные. А сейчас он как бы со стороны увидел себя и свой Старососненский — многотысячную коммуну людей, умных, терпеливых, жадных до дела, и людей перекати-поле, хапуг и просто работяг, для которых и металлургический ничего не значит, абы гроши платили. Все эти разные люди делали горячую работу и в целом делали хорошо. А он? Так ли единодушны будут люди, вспоминая его? Мысленно усмехнулся: «Подвожу черту под жизнью, что ли?» Вобрал ли он в себя людские боли, понял ли каждого, с кем был близок?