Дорохин закрыл глаза. Долго лежал, стараясь собрать воедино обрывки воспоминаний. Почему Винюков и Будько столь категорически настроились против Радина? Ведь если вдуматься, то явление Радина — сама сегодняшняя жизнь. Радин по молодости наломал немало дров и еще, пожалуй, наломает. Вместе с тем с его приходом заколобродило в цехе. И дело не только в размахе. Дело в широте, смелости натуры. Людей подкупает сама фигура Радина. Он спешит действовать, берется за эксперименты, тратит силы безрассудно. Видимо, так устроен: чем больше тратит, тем быстрее восстанавливает их. В любой момент в нем могут засветиться какие-то новые черты. Поди ж ты, Владыкин быстрей разобрался в Радине, чем все. И Бруно тоже…
Снова вошла сестра.
— К вам опять этот, — сестра надула щеки и руками сделала кругообразное движение над животом, — пустить?
— Будько, — догадался Дорохин, — пусть войдет.
Сестра кивнула, на ходу поправляя скатерть.
— Он большой начальник?
— Очень большой!
— Я так и подумала, — всерьез приняла его слова сестра и, как-то сразу подобравшись, выскользнула из палаты.
Будько приходил в больницу второй раз. Раскрасневшийся от мороза и быстрой ходьбы, поздоровался, сел, пожалуй, чересчур осторожно на кровать и, взглянув на бескровное лицо Дорохина, почувствовал неловкость.
— Ну-с, докладывай, симулянт, — фальшиво-бодрым тоном заговорил Будько, — раскусил твой маневр. Перед парткомом — и в больницу. А придешь на готовенькое… Шучу, шучу…
— Тебя сестра за большого начальника приняла, — улыбнулся Дорохин.
— Не дай бог!
Дорохин стал рассказывать про больницу, но Будько не слышал. Последняя фраза, сказанная Дорохиным вскользь, больно ударила его.
— Ну, что молчишь, преподобный Тихон? Информируй. По глазам вижу: мучает тебя тревога.
— А поможешь?
— Я сейчас в самой силе, — невесело улыбнулся Дорохин.
— Коля, — тихо начал Будько, — мы с тобой друзьями были?
— Были.
— И остались. Навечно. Понимаешь… Поезд нагл сошел с рельсов. Да-да. Человек спокойно ехал в мягком вагоне, пользовался благами цивилизации, неожиданно появился чудак, подложил динамит и… треск, удар, пустота.
— Ты обо мне?
— О себе.
— Не сгущай краски.
— Утешаешь…
Будько вытер платком вспотевший лоб, поискал глазами графин с водой. Не обнаружил, сглотнул слюну. Во рту — вязкость, горьковатый привкус.
— Сколько в тебе обтекаемости, парторг. Все издали с подходцем. Вот ты болеешь, — разгорячился Будько, — однако у меня боль поглубже.
Дорохин чувствует: опять свинцом налился бок, горит в груди. Быстрей бы кончить неприятный разговор. Круглое лицо Будько расплывается в глазах. У него боль глубже, поди же ты! Закрыл глаза Дорохин, Будько выжидает. А в памяти всплыло давнее-давнее. Он тогда котлован под третью домну копал. Какой-то деревенский угодил в ледяную воду. Когда парня вытащили, тот глаза закатил да как взвоет: «Маманя родненькая! Загубили сыночка твово!» Снял Дорохин рубаху с себя, в пиджачке остался. Пришел на собрание. Посмеялась братва беззлобно. Как пришла пора секретаря ячейки выбирать, Мустафа Шарапов и крикнул: «Кольку Дороху в секретари!» И впрямь, проголосовали за него коммунисты. Встал он тогда и сказал что-то в таком роде: «Выбрали — не обижайтесь. Тошно мне на лодырей да на воров глядеть, сердце кровью обливается. Держитесь!» — «Ты держись!» — засмеялся кто-то. Он продержался.
— Значит, Тихой, у тебя боль глубже?
— Считаю, что так.
— Раскисаешь, брат. А хочешь, скажу, почему? Ты ведь не за цех болеешь. За себя. Тебе и высокий процент и порядок нужны для самоутверждения, вот, мол, какой я начальник. Меняются времена, Тихон. Техника и технология молодеют, а мы с тобой стареем. Помнишь, Радин сказал: «Начальник нужен не для того, чтобы подписывать приказы, а чтобы помочь каждому найти себя».
— Цитируешь?
Дорохин подтянулся на подушке.
— Хочешь, дам настоящий совет, продуманный многократно в этой тиши? Партийный совет. Отступись, Тиша, перейди старшим в бригаду или еще куда, в другой цех, Радину не мешай.