На рассвете опять в их доме неслышно появился связной из леса. Наташа передала ему вместе с краюхой хлеба клочок бумаги. Не прошло и суток, напали партизаны на фашистский гарнизон со стороны болота, откуда их никак не ждали, перебили часовых, забросали гранатами здание бывшего сельсовета, где разместились офицеры. Пелагея заметила: узнав об этой новости, Наташа тихо запела, лицо ее осветилось радостью. С той ночи и пошло: как возвратится из разведки Наташа, так эхом ее поход отдается — взлетают в воздух фашистские автомашины, рушатся мосты под гусеницами вражеских танков, идущих на Москву. Соседки вокруг тихо судачили между собой: «Мол, московских партизан это рука фашистов карает». А Пелагея догадывалась, но язык держать за зубами умела. Однако грянула беда — отворяй ворота. Карателей наехало видимо-невидимо. Наташа успела предупредить товарищей. Партизаны надумали уходить через болота за дальние леса. Алексей вызвался с десятком бойцов прикрыть отход отряда. О чем он думал в ту минуту? Возможно, понимал: живым не остаться. Командир прямо спросил; «Ребята, я не могу приказать вам умереть. Прошу помочь спасти отряд». Партизаны вырвались из вражеского кольца, только Алексея и еще двух бойцов, тяжело раненных, привезли в поселок для опознания. Будь он проклят тот ненастный день! Пелагея до мельчайших деталей помнит, как сгоняли фрицы людей к площади, туда, где ныне возвышается памятник, стали выспрашивать про раненых: «Кто такие?» Люди пожимали плечами: «Не нашенские, не знаем». Их подталкивали прикладами, били, травили собаками. Полуживую от предчувствия Пелагею подтолкнули к телеге. Она увидела сына, окровавленного, едва не закричала, прикусила губу до крови, отрицательно покачала головой, мол, не знаю этих ребят. И вдруг вперед выскочил колченогий Яшка: «Чего от родного-то отказываешься!» Фашисты избили Пелагею до потери сознания, кинулись к ним в дом, схватили Наташу, пинком отшвырнули прочь мальчонку. Соседи взяли ребенка, спрятали. Алексея и Наташу пытали прямо на площади перед народом. Требовали назвать имена партизанских вожаков, указать дорогу к их лагерю. Ничего не добились изверги от ее ребят. И в бессильной злобе повесили их на старой рябине. У подножья памятника им теперь круглый год пламенеют цветы.
После гибели Алексея и Наташи Пелагея стала для маленького Костика второй матерью, а возвратившийся с фронта Кирьян — родным отцом. Вырастили хорошего человека. Константин тоже начинал на заводе, в стекольном. Обещал вырасти в мастера, но… служил в армии в Прибалтике, познакомился с латышкой, с разведенной. Остались у нее от первого брака две девочки. Была Луиза внешне очень броской, беловолосой от рождения. В шестидесятом сынок у них родился — Виктор. Как переживали старшие Стекольниковы. Мало того, что внук изменил родному заводу, Подмосковью, да и правнука в глаза долго не видели. А как исполнилось Виктору семь лет, привез Константин старикам своего отпрыска. Поведал, что большой разлад у них намечается из-за Виктора. Так появился в заводском поселке еще один Стекольников. Виктор подрастал, и внешняя похожесть на отца и деда исчезла. Константин был светловолос, улыбчив, с впалой, как у всех Стекольниковых, грудью. А Виктор словно был не их, а латышской породы. Высок, плечи и грудь широкие, крутые, как у борца, профиль, как у матери, — задиристый, острый. Кирьяна радовало в правнуке все: одержимость, горячность, увлечение спортом, презрение к шмоткам с иностранными ярлыками. Пелагея, бывало, украдкой наблюдала за правнуком, любовалась, глядя на парня, а думы были о своем. Часто в уме подсчитывала, кому сколько было бы лет. Она родилась в 1899-м, сынок Алешка — в боевом 1920-м. Костик — незадолго до войны, в 1940-м. А правнук когда же? Выходило, что в 1960-м. В жизни все чудно́ устроено, диву даешься. Злая судьба отобрала у нее сына родного, потом и внука отдалила от родного очага, зато одарила правнуком. Виктор, можно сказать, был вроде сына их улицы. Особенно полюбили его в семье бездетного Николая Николаевича — председателя заводского комитета профсоюза. Вечерами зазывали к себе домой, потчевали чаем с вишневым вареньем, допоздна беседовали, по выражению Виктора, на «философские темы». Пришла пора — проводили на службу в Советскую Армию. Вернулся с благодарностью командования и дипломом техника, заочно доучивался. Парня и на заводе приметили, поставили бригадиром к стекловаренной печи: знали, что Виктор учился в местном филиале московского института. А как учился — анекдоты люди рассказывали. На первой лекции по технологии стекломассы он сидел в первом ряду и рассеянно слушал объяснения преподавателя. Тот, заметив, что Виктор не конспектирует лекцию, спросил: «Почему не выполняете то, что положено?» — «А зачем? — удивился Виктор, — я и так все запомнил». — «Что ж, проверим твои способности да и честность заодно», — проговорил преподаватель, вызвал Виктора к своему столу. И, каково было его изумление, когда Виктор все повторил едва ли не слово в слово.