— Об чем-то вспомнил? — догадалась Пелагея, пристально взглянув на лицо председателя заводского комитета профсоюза.
— Угадала. Вспомнил, как начинали. А скоро, Пелагея, приступим к выпуску особого стекла для цветных телевизоров. Да не пудами, как мечтал наш Кирьян, тысячами тонн. Эх, дела! — Николай Николаевич налил еще половинку рюмки водки, Пелагее — красненького. — Ну, за прошлое, за будущее!
— Человек завсегда проживает надеждой. — Глаза старой женщины повлажнели. Подумала о том, что не слышит Кирьян добрые слова, сказанные в его адрес. Жаль. Пелагея забыла, когда последний раз пила вино. Муж сам не пил и ей не разрешал. И от выпитого сейчас глотка все задрожало внутри.
— Хороших рабочих, Федоровна, всегда много, а волшебники, — Николай Николаевич развел руками, — увы, рождаются, как великие писатели и музыканты, раз в сто лет. Хоть днем с огнем ищи нынче второго Кирьяна в стекольном корпусе, не сыщешь. Мастеров — с лихвой, а под стекольниковскую мерку лишь троих могу с натяжкой подогнать.
— Троих? Кто такие? — Пелагею в жар бросило… Сдвинула платок на затылок, пригладила сухонькой ладошкой седые волосы, с осуждением посмотрела на председателя заводского комитета профсоюза: нахваливал, нахваливал Кирьяна Потаповича, а потом взял и огорошил, замена, мол, мастеру достойная выискалась.
— Интересуешься? Что ж, так и быть, отвечу. Люди эти — знакомцы твои — Парфен Иванович Никитин, к примеру, за ним — Максименков.
— Признаю обоих. А третий-то кто будет?
— Правнук твой, неужто не догадалась? Виктор Константинович. — Председатель завкома полагал, что старой мастерице по сердцу придутся его слова. Удивился, видя, что Пелагея почему-то нахмурилась, нервно затеребила кончик платка.
— Не согласна со мной, Федоровна?
— Не согласная. Слишком далеко ты хватил, Николаша. Витек наш, по моему бабьему разумению, ничего супротив не скажешь, мастер. Спорить не стану. Однако для Кирьянова размаха мелковат, да и хрупковат покудова на излом, горяч, самоуверен, а главное, молод, двадцать шестой всего.
— Тут я буду с тобой спорить. — Николай Николаевич словно был готов к такому повороту событий, усмехнулся. — Мне ли объяснять — не годами измеряется человек, а делом, умением проникнуть в суть вещей, событий, понять смысл человеческих отношений. Можно и в сто лет ничего не понять, а можно и в семнадцать полками командовать, великие дела творить. Вот давай разложим по полочкам все его плюсы и минусы.
— Давай! — охотно согласилась Пелагея. Ее начало забавлять, что Николаша убеждает ее — родную кровь — в том, что она знает также точно, как и свой возраст.
— Дело знает? Досконально. Раз! Мимо человеческого горя не пройдет?
— Это уж точно. Не так обучен.
— Два! — рубанул ребром ладони воздух Николай Николаевич. — Честен. Три! Стремится к познанию. Четыре! Да чего там воду в ступе толочь, ты лучше про себя семнадцатилетнюю вспомни.
— По больному месту бьешь, Николаша, — беззлобно огрызнулась Пелагея. То ли захмелела, то ли враз взгрустнулось, как молодость собственную вспомнила. Да, когда ей восемнадцать стукнуло, случилась в деревне великая радость. В февральскую злую непогоду в их захолустье пришла весть, заставившая богомольных стеклодувов забыть даже о боге. Все побежали в здание школы. Только домовничавшие старухи по давней привычке продолжали молиться за благо своих близких и выстраданно вздыхали. А у стекольщиков, собравшихся в тесной школе, была потребность сказать друг другу слова, которых никто в ту пору еще не произносил. Люди принарядились, шепотом передавали новости. На сцену вышел большевик, приехавший из Москвы, громогласно объявил: «Царя-кровопийцу — свергли! Победила революция!» Здесь же было решено пойти на соседнюю фарфоровую фабрику и поздравить братьев-рабочих с освобождением от тирании. И тут-то произошла заминка. Под руками не оказалось красного флага. Пелагея мигом помчалась домой, принесла в школу только что пошитую красную кофту. Ее здесь же распороли, прикрепили к древку. И пошли. На половине дороги, у развилки, увидели колонну рабочих из Кривцов. Кинулись навстречу, принялись поздравлять. Потом кто-то из ребят подтолкнул Пелагею: «Скажи, девка, что-нибудь о свободе». Она, не задумываясь, вскочила в телегу, бросила в толпу первое звонкое слово: «Товарищи!..»