-Каша, которой кормят кур - это не еда.
Я едва сдержала смешок. Очевидно, речь шла о пшене, его мой ребенок терпеть не мог. Развить свою мысль я не успела, так как отворилась, наконец, дверь, и на пороге возникла лохматая башка.
- Вам кого? – недовольно спросил мужчина, даже не удосужившись поднять на меня взгляд. В руках он держал фотоаппарат, и что-то там увлеченно разглядывал.
Я смотрела на Ижевского со смешанным чувством радости и странного волнения. Он был все такой же, каким я его и помнила: широкоскулое лицо в обрамлении светлых волос, собранных на затылке в маленький хвостик, очаровательные ямочки на щеках и мальчишеская улыбка, придававшая ему вид романтического героя. Светло-голубые глаза, которые даже не смотрели в мою сторону, пялясь на снимки. На нем были джинсы и серая майка с портретом Че Гевары, ноги, по обыкновения, босые, на правой руке часы, левая увешана какими-то кожаными браслетами неизвестного мне происхождения. В общем, вывод можно было сделать только один - жизнь шла, а Ижевский оставался собой, что меня безумно обрадовало.
- Ну ты совсем не изменился, – я усмехнулась, глядя как он резко вскинул голову кверху и пялиться на меня во все глаза. – Привет.
Если честно, то мой друг даже на мгновение приоткрыл рот. Хотел что-то спросить, но заметил возле меня маячившего Кита и рот поспешно закрыл.
- Очуметь. Маргаритка, тебя не узнать, – наконец, произнес он.
- Зато ты все такой же. Меня Серега прислал для фото, пустишь?
- Да, проходите, конечно, я в курсе насчет снимков. Блин, просто не ожидал, что ты так изменилась, если честно.
Глеб Ижевский когда-то был моим однокурсником в институте. Мы учились на журфаке, однако уже тогда все знали, что Глеб точно никогда не станет мотаться по городу в поисках того, у кого можно взять интервью. Он был фотографом что называется от Бога, за это его многие уважали. Хоть и считали немного странным. Особенно те, кто не обладал вообще никаким талантом. Однажды клубу Вертинского нужна была фотосессия, а фотограф слетел с катушек и заломил такие суммы, что клуб вполне мог разориться. Это, конечно, преувеличение, но Серега выставил наглеца за порог «Олимпа», и больше тот карьеру в нашем городе не сделал. Я, тогда как раз вспомнила о своем одаренном однокурснике, и пригласила его показать себя. Ижевский справился с заданием блестяще. Вел себя прилично, гонорар взял вполне разумный, а фотографии сделал просто изумительные. Вертинский остался доволен и предложил стать Глебу постоянным фотографом для «Олимпа». А учитывая, что клуб всегда делал разные фотосессии перед выходом новых программ, и на всех билбордах города красовались вывески с завлекающими девчонками из нашего заведения, то можно сказать, что Ижевский вытянул счастливый билет.
Доучившись до третьего курса, он перевелся в художественный институт, что никого не удивило, а после его окончания, полностью посвятил себя творчеству. И ни разу об этом не пожалел. Зато всегда прекрасно помнил, кто помог ему в тот первый раз, и готов был оказать мне любую услугу и прийти на помощь. За что был ценим и любим мною как друг вдвойне. Впрочем, наша дружба с ним началась задолго до его прихода в «Олимп» и продолжалась ровно до моего отбытия в колонию. Там я все контакты обрубила сама, решив, что старым друзьям ни к чему общаться с такой, как я. Их мнения я спросить не удосужилась, но судя по счастливой физиономии Глеба, он искренне был рад меня видеть.
- А что за пацан с тобой?
Мы вошли в темную прихожую, Кит как раз снимал кроссовки, когда прозвучал этот вопрос.
- Я Никита, – он протянул Ижевскому руку.
Тот ошеломленно ее пожал.
- Это мой сын, не пугайся, просто он очень самостоятельный мужчина, -посмеиваясь, сказала я.
Кит кивнул и стал расстегивать куртку.
- Как же быстро он вырос. Я помню его совсем мелким, – заметил Ижевский шепотом, помогая мне снять пальто. - Проходите сюда, – пригласил нас хозяин.
Мы оказались в огромной трехкомнатной квартире без дверей, полностью переделанной под фотостудию. Тут стояли и зеркала, и вентиляторы для создания искусственного ветра, сзади на стене висели разные варианты обоев для фото. Был идеально выставлен свет, в углу стояла ширма в японском стиле, небольшой стул и длинная вешалка, увешанная нарядами с фотосессий. Повсюду висела куча снимков самых разнообразных жанров, где-то они даже валились на полу. Окинув все это зрелище свежим взглядом, я растянула губы в едва заметной улыбке. Ижевский был в своем репертуаре. Я бы охарактеризовала сию обстановку как хаос, но уверена, что хозяин назвал бы все это просто - творческий беспорядок.