Чашка звякает о блюдце.
Мне двадцать пять. Амалии — девятнадцать. Но в этом доме время сломалось. Сколько себя помню, я всегда была «взрослой», а она — вечной «маленькой», которой все позволено.
Мое детство закончилось ровно в восемь лет.
Пока мои подружки бегали во дворе, секретничали и жили свою беззаботную жизнь, я была привязана к коляске, а потом к манежу.
Я не играла в дочки-матери — я в них жила. По-настоящему. Кормила, водила на горшок, развлекала, когда Амалия капризничала.
Помню, как она ломала мои игрушки, вырывала страницы из книг.
Я плакала от обиды, бежала к маме за справедливостью, но натыкалась на глухую стену: «Варя, она же младше. Уступи. Дай ей. Ты уже большая. Будь умнее».
И я отдавала…
Своих кукол, свое время, свое право быть ребенком. У меня не было выхода. Конечно, я понимаю: родителям тяжело, они пахали, надо помогать.
Но кто вернет мне мое детство?
Мать влетает в кухню.
— Варька, ты ж у нас вся такая в работе! Раз работаешь, значит, зарплату получаешь. Денег дай Амалии. Вы же родные сестры! Ей надо выглядеть достойно.
Горькая усмешка сама ползет на мои губы.
— А что ж Амалия сама не работает? Ей девятнадцать, не ребенок.
— Она УЧИТСЯ! — мать выделяет это слово так, будто Амалия защищает докторскую диссертацию по ядерной физике. — Ей некогда!
Делаю глоток кофе, чтобы не ляпнуть лишнего.
Родители запихнули ее в училище на парикмахера после девятого класса не от большой любви к искусству стрижки.
Они просто знали: ЕГЭ Амалия в жизни не сдаст. Ее потолок — выйти из школы со справкой.
— У меня денег нет, — отвечаю просто, пожимая плечами.
В ту же секунду лицо матери меняется. Лживо-ласковая маска сползает, обнажая что-то хищное и злое. Рот кривится, глаза сужаются в щелки.
— Как это нет? Ты работаешь, одна живешь! Куда ты их деваешь? В кубышку складываешь? Эгоистка! Какая же ты бессовестная, Варя! Сестре копейку пожалела! Мы тебя растили, ночей не спали, а ты...
В кухню вихрем влетает Амалия, почуяв, что намечается битва за ресурсы.
— Жадина! — визжит она, брызгая слюной. — Тебе просто жалко! Ты хочешь, чтобы я выглядела чучелом перед Федором! Ты завидуешь!
Они орут в две глотки.
Их голоса сливаются в один невыносимый гул, бьющий по перепонкам.
— Ты только о себе думаешь! — кричит мать.
— Жмотка! — вторит ей сестра.
Ошибкой было приезжать сюда. Фатальной ошибкой.
Я искала тепла, хотела спрятаться, а угодила в мясорубку.
Стало не просто хуже — стало невыносимо плохо.
На пороге кухни возникает разъяренный отец.
— Да вы заткнетесь или нет?! Орете, как резаные! Я там ни хрена не слышу! Дайте новости досмотреть, идиотки!
Молча отставляю кружку с кофе.
Разворачиваюсь и иду в коридор.
Родственники тянутся следом.
— Отец, ты погляди! — визжит мать, тыча пальцем в мою спину. — Ишь какая! Уходит она молчком!
Наспех хватаю пальто. Всовываю ноги в ботинки.
— Ничего. Жрать захочет — приползет.
Глава 13
Север
В камере царит привычная тяжелая атмосфера, все вязнет в тишине.
Она, как пыль, забивает уши, оседает на стенах.
Дни слились в сплошной серый поток.
Но в этой серости появилось навязчивое пятно.
Варвара Алексеевна.
Ловлю себя на том, что становлюсь одержимым этой девчонкой.
Она засела в голове, как заноза, которую не вытащить.
Мой мозг, одуревший в четырех стенах, уцепился за нее. Она для меня сейчас — единственная сладкая пилюля в этом дерьме. Как поощрение, как кусок сахара для зверя в клетке.
Это жажда обладания, голод.
Марсель, сидящий на соседней кровати, отрывается от кроссворда.
— Слушай, Север, а неплохо бы послать Варваре весточку на волю. Так, чисто обозначиться.
Поворачиваю к нему голову:
— Обозначиться?
— Ну да. Напомнить о себе. Чтобы не расслаблялась там без присмотра. Дать понять, что ты о ней помнишь.
— И что ты предлагаешь? — спрашиваю без особого интереса, хотя сама мысль мне нравится.
— Девушки любят цветы. Отправь ей букет. Большой такой, чтобы дух захватило.
Усмехаюсь. Сухо и коротко.
Цветы.
— Я бабам веники никогда не дарил. Деньги давал, золото дарил, проблемы решал. А цветы — это для романтиков.
— Ну так и она не обычная баба, а с тонкой душевной организацией. Ей внимание нужно. Красивый жест. Это как метка, Север. Будет она смотреть на букет и о тебе думать. Бояться или ждать — неважно. Главное — думать.