— Не ври! У меня репутация, у меня соседи — уважаемые люди! А ты тут разврат разводишь!
— Да нет у меня никого! И никто ко мне не приходит! Прекратите меня оскорблять!
— А окурок откуда?! С неба упал?! — визжит она в ответ.
Судорожно пытаюсь сообразить, откуда мог взяться этот чертов бычок.
— Подождите... — меня осеняет. — Вы сказали, он валялся в прихожей? Прямо на коврике у двери?
— Ну, у двери, где же еще! — огрызается бабка.
— Так он просто к подошве прилип! — выдыхаю, чувствуя облегчение пополам с раздражением. — На улице грязь, слякоть. Окурок приклеился к подошве. Посмотрите сами, он же сплющенный, грязный.
Зинаида Петровна подносит окурок к глазам, крутит его, рассматривая так, будто это редкий алмаз.
Опускает руку, но выражение лица остается таким же кислым и недовольным.
— К подошве, говоришь... Ну, допустим. А ты что, разуваться не умеешь аккуратно? Грязь мне в дом тащишь?
— Я вымою пол. Прямо сейчас бы вымыла, но мне бежать надо — я на работу опаздываю.
— Смотри мне, Варвара. Я за тобой слежу. Если увижу хоть одного хахаля или учую дым — вылетишь отсюда впереди собственного визга.
Она разворачивается и шаркает к выходу, но в дверях останавливается и еще раз окидывает меня тяжелым сканирующим взглядом, будто ищет спрятанного любовника под кроватью или пачку сигарет в декольте.
И так настроение было плохое, а тут еще она с утра пораньше…
Автобус трясется на ухабах, и каждый толчок отдается у меня внутри, словно мое тело — натянутая до предела струна.
Прижимаю лоб к холодному стеклу.
«Разве тебе не льстит, что мужчина теряет голову от одного твоего запаха? Разве твое женское нутро не ликует от того, что ты имеешь надо мной такую власть?»
Зажмуриваюсь.
Эти слова не просто воспоминание — они как клеймо.
Они вызывают во мне дикую смесь леденящего душу страха и всплеск горячего адреналина.
Не могу поверить, что это происходит со мной.
Это какая-то ошибка, сбой в матрице.
Кто я?
Обычная, ничем не примечательная Варя.
У меня в жизни не было толпы поклонников. Лишь Ярик.
А Север... Север — это стихия. Он криминальный авторитет, положенец, мужчина высшей масти, перед которым трепещут закоренелые уголовники. Он властный, сильный и очень-очень опасный.
Почему я?
Разве может такой мужчина, видевший жизнь с самой ее темной и жестокой изнанки, обратить внимание на меня?
Я ведь не роковая красавица, не дерзкая интриганка.
Я просто воспитательница, случайно оказавшаяся на его пути.
Но он смотрит на меня так, будто я — единственная женщина в мире.
С каждой нашей встречей он становится все напористее. Сужает круги. Его намеки становятся откровеннее, взгляды ощутимее.
Как давать ему отпор?
Я понятия не имею.
Самое страшное — это осознание того, куда я еду.
В тюрьме все подчинено Северу. Там, за колючей проволокой, его законы.
Когда иду по территории колонии, встречаю начальника.
Замедляю шаг, выпрямляю спину и поднимаю подбородок.
Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и увидел в них все мое осуждение, страх и немой вопрос: «Как вы могли?»
Я хочу прожечь его совесть насквозь.
— Добрый день, — обращаюсь к нему.
Но, заметив меня, начальник вдруг резко меняет траекторию движения, ускоряет шаг, хмурится и демонстративно отворачивает голову в сторону, делая вид, что с увлечением изучает облупившуюся краску на стене.
Глава 15
Север
Стою под душем, упершись ладонями в кафельную стену.
Ледяная вода бьет в спину, стекает по позвоночнику, заставляя мышцы сокращаться.
Вода здесь всегда такая — либо кипяток, сдирающий кожу, либо лед, от которого сводит зубы.
Сегодня я выбираю лед.
Мне нужно остыть. Привести мысли в порядок, заморозить того зверя, что ворочается в грудной клетке и требует своего.
Тру лицо руками, смывая с себя запах тюрьмы.
Растираю тело, словно пытаюсь содрать верхний слой дермы, а вместе с ней шрамы и отметины — память о прошлом и о тех, кто пытался встать у меня на пути. Они все остались там, сломанные и забытые.
А я здесь. И я жду.
Закрываю воду. Беру полотенце. Вытираюсь насухо резкими, грубыми движениями.
Никогда раньше я не придавал значения таким мелочам.
Мне было плевать, как я выгляжу перед прокурором, следователем или перед братвой. Мой авторитет — в моем взгляде, словах, в делах, о которых здесь шепчутся по углам.
Но сейчас все изменилось. Появилась она.