— Алло...
— Нормально вообще, да?! — сразу орет Ярик.
— Привет, — вздыхаю. — Что именно?
— То, что ты СВАЛИЛА, Варя! Я тебя пригласил, романти́к устроил, а ты свалила и молчишь уже неделю!
— Я ушла, потому что мы снова ругались. Мне было плохо.
— Конечно ругались, потому что ты меркантильная и эгоистичная. Тебе лишь бы я работал, а нормальные девчонки должны любить парней просто за то что они есть! Мало того что ты не предпринимаешь ничего в планировании нашего будущего, так еще и ставишь под сомнения наши отношения своим молчанием!
Ярик проезжается по мне как катком. Я не ожидала такого. Не нахожусь с ответом сразу. Зато Ярика, видимо, прорвало:
— Мне что, искать другую девушку?
— Ты сейчас серьезно, Яр?
— Абсолютно. Вариантов, между прочим, очень много. Не надо думать, что я потрачу все свои лучшие годы на девушку, которая не может финансово поддержать мужчину в трудные времена! Я, между прочим, сейчас в поисках себя. Вон, мой старший брат удачно женился, и его жена оплатила им поездку на море.
— То есть я плохая, потому что не оплатила тебе отдых на море?
— Я это к тому, что ты по сути ничего собой не представляешь. Так что задумайся, кого можешь потерять. У тебя ни хера нет, а мне мать купила кроссы за сто баксов!
— Задумаюсь. Спасибо, что всё это сказал.
— Ну, думай. Только не затягивай. Я правда без вариантов не останусь.
— Удачи тебе в поиске. Себя и… вариантов.
Ярик обиженно отключается, экран гаснет, и в комнате сразу становится слишком тихо. Машинально кладу телефон на кровать, хватаюсь обеими руками за голову и зажмуриваюсь.
Нет. Ну нет. После такого разговора — нет.
Мысль, что это он прислал цветы «помириться», выглядит как-то особенно жалко.
Опускаю руки, выпрямляюсь. Взгляд цепляется за бумажный пакет на столе.
Встаю и открываю пакет. Там бархатный футляр. Осторожно вынимаю его и кладу на стол. Распахиваю. Внутри лежит браслет.
Тонкое белое золото, гладкое, холодно‑сияющее, как лёд. По всей длине — россыпь камней, один к другому. Камни крупные. Чистые.
Подношу футляр ближе к глазам, разворачиваю под разными углами. Холодные огоньки вспыхивают и гаснут, бросая блики на стены.
Я яростно хочу поверить, что это фианиты. Хорошие, дорогие фианиты. Что это просто красивая имитация, и такой подарок можно как‑то… переварить.
Но нет. Я уже видела настоящие бриллианты — у одной мамочки в садике, когда та хвалилась мужниным подарком после нового года.
У тех камней был этот завораживающий огонь, когда свет не просто отражался, а как будто ломался внутри, разлетался искрами. Здесь — то же самое.
Это бриллианты.
Настоящие. Много. Цепочка вся ими усыпана.
Горло перехватывает.
Мне страшно.
По‑настоящему.
Я боюсь даже дотронуться до украшения. Ощущение, что если вытащу браслет из футляра и надену, то случится что‑то необратимое.
Как будто я подпишу какой‑то договор, мнение о котором меня не спросили.
— Господи…
Глава 19
Север
В камере привычная тишина, нарушаемая только стуком клавиш Марселя и скрежетом металла, вгрызающегося в штукатурку — напротив меня Воланд методично уродует стену. Выцарапывает имя. «Злата».
Он делает это не просто от скуки, а словно вкладывает в каждую букву часть себя.
Лезвие ножа в его пальцах хищно поблескивает в тусклом свете, высекая из серой поверхности белую крошку. Воланд полностью ушел в процесс, не видит и не слышит ничего вокруг.
— Думаешь, ждет тебя? — лениво, с легкой издевкой спрашивает Барс.
Скрежет мгновенно прекращается.
Тишина становится осязаемой, тяжелой.
Воланд медленно разворачивается.
Резкий замах — и рука Воланда превращается в размытое пятно.
Свист рассекаемого воздуха, глухой удар.
Нож пролетает через всю камеру и с чудовищной силой врезается в стену всего в паре сантиметров от Барса.
Удар был такой бешеный, что сталь пробила слой штукатурки и застряла в бетоне, мелко вибрируя.
Барс дергается. Издевательская ухмылка мгновенно пропадает с его лица.
— Ты охуел, что ли?! — закипает Барс, смотря на вибрирующую рукоять.
— Заткнись, — хрипит Воланд. — И никогда больше не смей говорить о ней.
Я продолжаю лежать неподвижно, лишь слегка прищурив глаза.
Вижу, как тяжело дышит Воланд, как дрожат его пальцы, разжавшиеся после броска.
Эта женщина для него — не просто память. Это открытая рана, оголенный нерв.
Стоит задеть его — и Воланд теряет рассудок, забывая про осторожность и тюремные законы.