— А мы не обсуждаем твои «хочу», Варвара Алексеевна. Мы обсуждаем наше будущее. Я строил тот дом для родных. Но их всех убили. Теперь там будешь ты. Ходить по моему паркету, спать на моих простынях, ждать меня по вечерам. Ты создана для этого дома. И для меня.
— Это безумие...
— Это судьба, — жестко поправляет он и снова прижимает меня к себе так сильно, что перехватывает дыхание. — И как только ворота откроются, я увезу тебя. И никто, слышишь, никто не посмеет встать у меня на пути.
— Это плохо кончится, Север. Вы не понимаете, что делаете. Это не любовь, а наваждение. Вас снова посадят. Оставьте меня.
— Для меня все закончится только тогда, когда я сам решу.
Север ухмыляется, а у меня в груди нарастает отчаянная злость. Почему он не слышит? Почему он решил все за меня?
— Я не люблю вас! — выкрикиваю ему в лицо, надеясь, что хоть это его отрезвит. — Слышите? Не люблю!
Дорогие друзья, сегодня максимальные скидки на все мои книги! Заглядывайте в мой профиль и выбирайте истории по выгодной цене: https://litnet.com/shrt/ooDp
Глава 23
Север замирает.
Ухмылка медленно сползает с его лица, сменяясь маской жесткости и холода.
Черты лица заостряются, а в глазах появляется тот самый блеск, которого боятся даже матерые рецидивисты.
Сжимает мои плечи так, что я вскрикиваю от боли.
— Не любишь? — переспрашивает тихо, но мне от этого шепота становится страшнее, чем от крика. — Да что ты знаешь о любви, глупая девчонка? Книжек начиталась? — Встряхивает меня, как куклу. — Ты понятия не имеешь, что такое настоящая любовь. Это когда дышать без человека не можешь, когда глотку готов перегрызть любому, кто на него посмотрит. Это кровь, пот и боль, а не твои розовые сопли! Ты сама никого никогда не любила!
— Я люблю своего парня! — выпаливаю, не подумав.
Слова вылетают быстрее, чем срабатывает инстинкт самосохранения.
Воздух в комнате сгущается и электризуется.
— Парня? Какого еще парня? Того щенка?
Я холодею.
Господи, зачем я это сказала?
Я только что подписала приговор.
— Он... он хороший человек, — враньем оправдываю Ярика, пытаясь отстраниться, но Север держит меня мертвой хваткой.
— Я убью его, — чеканит каждое слово. В его глазах нет сомнений, только ледяная решимость. — Никакой «парень» не будет касаться того, что принадлежит мне.
— Нет! — кричу я, хватая его за ворот тюремной робы. — Не смейте! Не смейте его трогать! Он ни в чем не виноват! Север, пожалуйста!
Он наклоняется ко мне, его лицо в сантиметре от моего.
— Тогда забудь о нем. Вычеркни из памяти. Считай, что он уже мертв для тебя. Потому что если я узнаю, что ты хоть раз с ним увиделась... я за себя не ручаюсь. Ты моя, Варя. Только моя. А я не делюсь своим.
Его ярость вдруг меняет вектор, трансформируясь во что-то еще более пугающее — в пылающую одержимость.
Хватка на воротнике ослабевает, но он не отстраняется.
Стою ни жива ни мертва, боясь сделать вдох, словно любое движение спровоцирует его. Север накрывает ладонью мою грудь.
Это не ласка, а акт владения. Север сжимает пальцы властно, грубовато. Он мнет меня, взвешивает, ощупывает с хозяйской бесцеремонностью. Голова кружится от этого чужеродного, наглого касания.
Север прикрывает глаза, и жесткие складки у его рта разглаживаются. На лице появляется пугающе-блаженное выражение.
Он наслаждается этим моментом. Упивается физическим контактом. Его дыхание становится тяжелым, прерывистым, он снова шумно втягивает воздух, словно пытаясь впитать меня через пальцы.
Для него это не просто касание — это физическое подтверждение того, что его слова — не пустой звук. Что я уже принадлежу ему.
Начинает расстегивать пуговицы. Я хочу перехватить его руку, ударить, оттолкнуть, но собственное тело меня не слушается.
Я словно под гипнозом, парализованная страхом и подавляющей аурой Севера, пока он одну за другой освобождает пуговицы из петель.
Блузка распахивается. Прохладный воздух кабинета касается кожи, заставляя ее покрыться мурашками. Север не торопится.
Он с каким-то исследовательским пугающим интересом рассматривает мое белье. Простой, без кружев и изысков, хлопковый бюстгальтер, который я купила на распродаже.
Медленно проводит кончиками пальцев по бретельке, затем спускается к чашке, очерчивая ее контур. Его касания легкие, почти невесомые, и от этого контраста с его звериной натурой мне становится жутко.