— Но это звериная логика, Север! Мы же люди, а не волки. Общество держится на эмпатии! Если все будут думать только о себе и своих, то начнется хаос.
— Хаос начинается тогда, когда слабые пытаются диктовать правила сильным, прикрываясь моралью.Вы говорите об альтруизме, Варвара Алексеевна. А готовы вы отдать последнее пальто первому встречному бродяге, когда сами мерзнете?
— Готова, если это спасет ему жизнь! — вру я, или, может быть, искренне верю в это в данный момент. — Потому что так поступают люди.
— Так поступают жертвы. Мужчина должен быть крепостью для своей семьи. А не проходным двором для всех страждущих.
Наш спор накаляется.
Воздух в комнате становится плотным, кажется, даже искрит.
Вижу, как напрягаются желваки на лице Севера.
Но мне нужно достучаться до него.
— Вы не понимаете, — начинаю я, задыхаясь от возмущения. — Жестокость…
Внезапно Север резко встает.
Стул с грохотом отъезжает назад по бетонному полу.
Север выпрямляется во весь свой огромный рост, нависая над столом, и комната сразу кажется крошечной.
— Жестокость — это часть порядка.
Инстинктивно делаю шаг назад.
Смотрю на татуированные кулаки, упирающиеся в столешницу.
И тут меня обдает холодом куда более сильным, чем уличный мороз.
Его запястья свободны.
Обычно его правая рука пристегнута наручником к металлической петле на столе. Но сегодня петля пуста.
Север стоит передо мной абсолютно свободный, ничем не скованный, и между нами нет никакой преграды. Ни охраны, ни решеток — только полтора метра пустоты.
Я замираю, боясь сделать вдох.
Все аргументы об альтруизме мгновенно вылетают из головы, оставляя только страх и острое осознание его подавляющей силы.
Север делает шаг ко мне.
Медленный, уверенный, тяжелый шаг хищника, который точно знает, что жертве некуда деться.
Скрип его подошвы о бетон, наконец, срывает во мне предохранитель. Разворачиваюсь и бросаюсь к двери.
Врезаюсь в нее всем телом, хватаюсь за ручку, дергаю вниз.
Заперта.
Господи, она заперта снаружи!
— Охрана!
Я успеваю один раз ударить кулаком по металлу, надеясь, что конвоиры услышат.
Север одним властным рывком оттаскивает меня от двери и притягивает к себе вплотную. Смыкает вокруг меня руки, как стальной капкан. Проводит широкой ладонью по моей спине от лопаток до поясницы.
Боже, он гладит меня.
Гладит так, словно я что-то нереальное, хрупкое и неземное, что вдруг материализовалось в его мире, ограниченном клеткой.
Словно он не верит своим пальцам.
В этой хватке столько грубой первобытной силы и одновременно пугающей жадности, что у меня перехватывает дыхание.
Север такой высокий, что я лицом утыкаюсь ему в грудь. Чувствую сквозь тюремную робу жар его тела и слышу стук сердца. Оно бьется ритмично, совсем как и мое, готовое выпрыгнуть из груди.
Север стискивает объятия крепче, буквально вжимает меня в себя, отрывая от пола, и я чувствую каждую мышцу каменного торса.
Это не насилие. Это обладание.
Север словно хочет впитать меня в себя, удостовериться, что я настоящая.
Чувствую его горячее дыхание на волосах.
Север наклоняет голову, зарываясь лицом в мою макушку, и замирает.
Слышу его глубокий протяжный вдох.
Он вдыхает запах моих волос так жадно, как утопающий вдыхает воздух.
— Я уже и забыл, как пахнет женщина.
Глава 8
Север не просто держит меня — он изучает, словно слепой, которому внезапно вернули зрение.
Скользит рукой выше, по моей шее, заставляя кожу гореть, прикасается к моей щеке.
Его ладонь огромная, шершавая, мозолистая, но он касается моего лица так бережно, что это пугает.
Север поднимает мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Большим пальцем медленно, почти гипнотически, проводит по моей скуле, очерчивает линию губ, скользит по щеке.
В голове у меня полнейший хаос.
Я должна умирать от ужаса, паниковать, но вместо этого замираю от странного парализующего спокойствия. В этой его грубой силе и неотвратимости я вдруг нахожу пугающую нежность.
Это абсурд, безумие, но в его стальных руках я чувствую себя... защищенной. Словно он — та самая стена, о которой он говорил.
Я никогда и ни с кем не ощущала себя такой маленькой и одновременно значимой.
Этот контраст между его опасной звериной натурой и тем, как он касается моей кожи, взрывает сознание.