– Ваши хибары давно пора снести, чувак. Я, кстати, за этим и приехал. Я – как тот волк из сказки, которую тебе, конечно, никто не читал. Дуну – и нет твоего соломенного домика. “Зелински и сыновья”, слышал? – Барри внимательно посмотрел на собеседника.
– Неа.
– Строительная компания. Мой отец, старшие братья и я. Слушай, пятьдесят лет назад мой папаша был таким же как ты, как бродячая собака. Никому не нужный иммигрант без прошлого и с туманным будущим. Он поднялся с самого низа, вышел из вонючих трущоб Нью Йорка, а его сыновья дошли до Нового Орлеана, где завтра начнут рушить ваши грязные убогие домишки, чтобы построить жильё для таких же образованных и успешных людей, как мы. Понимаешь, к чему я?
Окурок пожал плечами.
– Не расстраивайся, брат. Возможно, всё сложилось бы по-другому, если бы твой отец умел рисовать.
Барри хотел разозлиться, но не смог. Он открыл рот, но слова не пролезали через горло, скованное кислой вонью.
– Слушай, – наконец проговорил он, – Скажи мне, много ты заработал на своих картинах?
– А я разве говорил, что продаю их?
– Тогда зачем ты их рисуешь?
– Чтобы они были. Чтобы рисовать, чувак, разве не понятно?
– Нет. И ты ни разу не хотел, чтобы их кто-то купил?
– Я ничего не смыслю в продажах.
Дождь. Капли. Огоньки. Сумерки уже почти превратились в вечер, истерично визжащий за окнами.
– Курить будешь?
– Неа. Я не курю. Мне достаточно того, что я сам Окурок.
– Может, выпьешь? Я угощаю, само собой.
– Я не пью.
— Вот как? А это-то почему?
– От выпивки мир становится цветным. Знаешь, я болел в детстве. Вроде как болел. И однажды, когда мне стало совсем плохо, я понял, что вещи вдруг потеряли свой цвет. Я сначала, ну, как бы испугался немного, а потом мне стало всё равно. И с тех пор я привык сам раскрашивать свой мир. Теми цветами, которые я выбрал. К нам в дом приходило много людей, и один из них вытащил меня из шкафа, где я обычно прятался, и попытался поговорить со мной. Я молчал, потому что мне было нечего сказать ему. Мать объяснила, что я просто тупой, и на меня не надо обращать внимания, а тот человек засмеялся и достал из кармана три цветных карандаша: синий, оранжевый и зелёный. Он отдал мне их, похлопал по плечу, а я залез обратно в шкаф и просидел там, кажется, несколько дней. Всё смотрел на карандаши, крутил их в руках, пытался найти идеальное сочетание этих трёх цветов. А потом я понял, что теперь могу сам раскрашивать свой мир. Вот поэтому я не пью.
– Ерунда какая-то. Редкостная собачья чушь. Не удивительно, что ты хочешь умереть через пару лет, без выпивки-то. Мне она помогает. Не то, чтобы у меня была тяжёлая жизнь, или что-то в этом роде. Нет, я не жалуюсь, конечно, но, чёрт побери, ты прав! Этому миру иногда не хватает цвета.
– Ага. Я рад, что ты меня понял.
– И что же ты рисуешь?
– Ничего.
– Ты издеваешься надо мной?
Стакан Барри грохает по столу, и оттуда выплёскивается несколько мутных капель. Они похожи на капли дождя, но в них нет тех небесных огоньков, которые так приятно рассматривать на стекле.
– Нет-нет, прости, я хотел объяснить, но…
– Покажи мне.
– Что?
– Ну свои картины. Ведь ты живёшь здесь рядом, да?
– Через дорогу.
– Собирайся. Пошли, я гляну, на что ты тратишь свою жизнь.
На улице свежо и душно. Если у тебя дырявые ботинки, то будь уверен, что лужи проберутся в них ещё до того, как ты сделаешь первый шаг. Город похож на взъерошенного бездомного котёнка, съёжившегося между мусорных баков в ожидании еды или смерти. Ровно четыре ступеньки ведут в подвал. Лестница искалечена многочисленными шагами равнодушных ног и кое-где осыпается, обнажая свои неприглядные каменные внутренности.
– Так, ну я готов восхищаться. В моей крови достаточно алкоголя, чтобы говорить об искусстве.
– Может быть... Как насчёт этой?
Окурок переминается с ноги на ногу и неуверенно теребит рваный воротник своей рубахи, как будто это самый ответственный момент в его жизни.
– Сейчас, тут немного пыльно, прикрой нос рукавом, окей?
Грязно-серая тряпка, закрывающая полотно, небрежно взлетает в воздух, и из-под неё, жмурясь от неожиданно яркого света, возникает холст, облепленный безумной какофонией застывших на нём красок. Тусклая электрическая лампа, криво приделанная к неровному истрескавшемуся потолку, безуспешно пытается перекричать это вырвавшееся на свободу цветное буйство.
– Слушай, Мэтт. В принципе, мне нравится. Но у меня только один вопрос, – Барри замолчал и выждал необходимую паузу. – Как ты назвал это дерьмо?
– Воспоминания на птице.
– А, ну я так и думал. А скажи мне тогда вот что. Если картина про птицу, то, наверное, там должна быть нарисована эта, ну как там её… птица, да? – Барри разразился пьяным невежливым смехом.