– У каждого своё место, Барри.
– Замолчи, я и сам всё знаю. Я так и не стал Птицей, как ни крути. Но эта картина… Она как будто написана для меня. С меня. На том выпускном балу, Мэтт, я был… Неважно. Я куплю её у тебя, сколько бы она ни стоила. Ты не против, я надеюсь?
Птица как-то жалобно смотрит на Окурка.
– Теперь это твоя птица, брат, и твои воспоминания. Делай с ними что хочешь.
Птица лезет в карман своими огромными крабьими ладонями.
– Два Бенджамина, Мэтт, это всё, что у меня есть с собой. И пару баксов за доставку. Отель Монлеон во французском квартале, все его знают. Пусть привезут туда, окей?
– Окей, брат. Двести баксов? Ты уверен?
– Отец убил бы меня за такое расточительство. И да, я уверен.
Птица не находит протянутую за деньгами руку и просто шлёпает их на засаленную доску, которая, по всей видимости, выполняет функцию стола. Потом он бросает последний взгляд на картину и делает три неуверенных шага к двери.
– Дождь почти закончился, да, Мэтт?
– Вроде капает ещё…
– Ладно.
Дверь за спиной Птицы захлопывается, и за ней слышны четыре глухих шага по полуразрушенным ступеням. Комната приобретает прежний невозмутимый вид, как будто здесь и не было никакой музыки несколько минут назад. Матье некоторое время стоит перед картиной, которая уже не принадлежит ему, а потом резким движением правой руки открывает комод и достаёт оттуда наполовину пустую бутылку виски Бим. Несколько секунд он крутит её в руках и вдруг с каким-то вздохом то ли тоски, то ли облегчения, выдирает пробку и делает несколько глотков прямо из холодного горлышка. Теперь можно и закурить. Две стодолларовые бумажки так и лежат на столе, и Матье изредка поглядывает на них, словно опасаясь, что они исчезнут. Внезапно он хватает одну, втягивает голову в плечи и врывается в дверной проём навстречу уже почти наступившей новоорлеанской ночи.
Бар через дорогу ещё открыт несмотря на то, что посетителей почти не осталось. Джимми скучает за прилавком, то и дело подбрасывая в воздух пятицентовую монетку ногтем большого пальца.